Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Лиза кивнула. Говорить не хотелось: во рту стоял привкус речной воды, сладковатый и гнилой. Она пошла вдоль настила, чувствуя, как мокрый подол липнет к ногам, и думала о том, что за неделю научилась опускать Неву, но так и не поняла, как усмирить Ладогу.

Ладога была другое. Нева — своенравная дочь, капризная, в силу молодости, но всё же дочь. Ладога — старая, тяжёлая, не признающая имён и регалий. Баржи с хлебом вставали на её волнах, как щепки, и каждый потерянный день оборачивался в городе голодными ртами. Лиза пробовала говорить с озером трижды. В первый раз её окатило волной. Во второй — она потеряла сознание. В третий — услышала в ответ не слова, а низкий, долгий гул, от которого задрожали зубы, и отступила.

Она не сказала об этом Верскому. Он и так смотрел на неё последние недели как на вещь, которую надо беречь и при этом не касаться.

У дома её встретила Шурка. Девочка выскочила на крыльцо в одном платье, без шали, и сразу ухватила Лизу за холодную руку.

— Вы опять мокрая. Ванька сказал, барыня простудится, он тогда ей тоже горчичники будет на спину ставить.

— Ванька у нас теперь всё знает про простуды, — Лиза позволила увести себя в дом. — А сын?

— Спит. Два раза ел, один раз обделался, я не полезла, няньку позвала.

Лиза коротко улыбнулась. Шурка говорила о младенце так, будто он был дворовой собакой, которую ей доверили кормить, — ровно, без умиления. Это было даже легче, чем слушать нянькины восторги.

Она поднялась наверх, стащила мокрое платье, растёрла ноги жёстким полотенцем. Теперь в комнате пахло молоком, уксусом и сухими травами. Лиза подошла к колыбели. Сын спал, крошечные пальцы были сжаты в кулачки. Она смотрела на него и не чувствовала того, что, как ей говорили, положено чувствовать матери. Ни прилива слёз, ни жаркой нежности. Вместо этого внутри была тихая, почти звериная решимость: это моё, и я за него убью. Она наклонилась и понюхала его макушку. Пахло тёплым хлебом.

Внизу хлопнула дверь, и по дому прокатился знакомые тяжёлые шаги. Верский. Лиза выпрямилась, одёрнула сухое платье, которое уже успела накинуть, и пошла вниз.

Он стоял в прихожей, не снимая шинели, и стряхивал снег с воротника. Лицо у него было серое, как лёд на реке, и Лиза по этому лицу сразу поняла: день принёс то, о чём он не хотел говорить, но скажет.

— Император вступил в коалицию, — сказал Верский, не здороваясь.

— Какую? — спросила Лиза, хотя уже знала ответ.

— Антифранцузскую. Вторую. Из-за Мальты.

Он сдёрнул шинель, бросил на лавку, и Лиза увидела, что у него дрожат пальцы. Верский никогда не дрожал от холода.

— Он слушал меня полгода, — продолжал Верский ровным, ненавидящим голосом. — Полгода я раскладывал перед ним вероятности, как карты. Показывал, чем кончится союз с Англией. Он кивал. А теперь Бонапарт, черти его раздери, взял обожаемую Павлом Мальту, и все мои расклады пошли на растопку.

— Мальта — это ведь его орден, — тихо сказала Лиза. — Он не мог не вступиться.

— Мальта — это остров, — отрезал Верский. — А Англия — это петля, которую нам уже надели на шею. С нами французов разобьют, но вот наибольшую цену за это заплатим мы, а сливки снимут Англичане. Если не вмешаться сейчас, можно избежать большой войны. Франция угрожает бритам, а не России. Это их война, не наша.

Он прошёл в кабинет, Лиза — следом. На столе горела одна свеча, вокруг лежали листы, исписанные цифрами, — Верский называл это «сеткой грядущего». Лиза не понимала в ней ничего, но знала: когда он вот так смотрит на цифры, лучше не подходить близко.

— Рассчеты показывают одно и то же, — сказал он, не оборачиваясь. — Союз с Англией тянет нас в болото, из которого государь не выберется. Дружба с Францией — единственный разумный путь. Но за этот путь его убьют.

Лиза вздрогнула.

— Кто?

— Свои. Те, кто живут на английское золото и боится потерять его. Панин, Зубовы, Пален, да мололи их. Им плевать на Россию, им нужен Павел мёртвый, а на троне — покладистый сын.

Он наконец повернулся. Глаза у него были сухие и очень светлые.

— Я ищу выход в цифрах, Лиза. Пока нахожу только тот, где он умирает.

Лиза молчала. Ей хотелось сказать что-нибудь простое, что убрало бы эту тоску из его глаз, но ничего простого не было. Она смотрела на цифры, разбросанные по столу, и впервые понимала, что они не про битвы и флоты, а про смерть человека, которого Верский по своему любил, и в которого верил. Что за этими бумагами, он, каким-то непостижимым способом видит грядущие катастрофы, которые кажется только он и может предотвратить.

— Ты говоришь так, будто нет ни одного варианта, где удалось бы сохранить его жизнь, — сказала она наконец.

— Остался. Павел должен понять, что союз с англичанами — это не щит, а удавка. Нужны осторожные реформы, постепенные. Но его величество слишком любит рубить с плеча, без оглядки. Он наживает слишком много врагов, а друзей у него никогда не было.

Он подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом чернела апрельская ночь.

— Уитворт, — повторила Лиза. — Ты ведь уже всё про него знаешь. Дети, которых покупали англичане, — это его рук дело.

— Знать — мало. Нужны доказательства, которые государь не сможет отбросить. А он сейчас отбросит всё.

Верский вернулся к столу, сел, не глядя сгрёб листы в неровную стопку.

— Павел наложил временное вето на любые действия против английского посольства. Ни обысков, ни арестов, ни слежки. Он боится поссориться с Англией в ту самую неделю, когда просит у неё золота на войну. Уитворт прикрыт, как щитом.

— И Тайная экспедиция теперь связана по рукам?

— Нет, — Верский поднял на неё глаза. — Связано только посольство. А тайная экспедиция — это я.

Он вытащил из-под стопки один лист, исписанный мелко, с картой на обороте. Лиза увидела на ней три креста, обведённых кругами.

— Пока Павел молится на англичан, я нашёл места, где держали купленных детей. Не тех, что ловили на