Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

улицах, а одарённых, кровь старых родов. Из них растили оружие против нас. Уитворт устроил это по-английски аккуратно: дети числились сиротами, домá — частными пансионами, учителя — гувернёрами.

— И что теперь? — спросила Лиза.

— Мы их забрали. Сегодня ночью. Четыре дома, одиннадцать детей. Они живы.

Лиза выдохнула. Она не заметила, как сжала кулаки, и теперь медленно разжала пальцы — кожа на ладони всё ещё была бледной от речной стужи.

— Ты можешь теперь показать на Уитворта, — сказала она. — Дети подтвердят.

— Они напуганы до полусмерти и конечно никогда не видели никого кроме своих покупателей и гувернеров.. Гувернёры исчезли за час до того, как мы вошли. Их предупредили. Кто-то при дворе продал Уитворту наш приход раньше, чем мы переступили порог.

Он постучал костяшками по листу с картой.

— Детей я вытащил. Но обвинить посла напрямую нечем. Император скажет: частные пансионы, злые люди, к Англии отношения не имеющие. И будет прав на бумаге.

Лиза прошла по кабинету, остановилась у свечи. Пламя качнулось от её шага, тени поползли по стенам.

— А дети? — спросила она тихо. — Куда их теперь?

— В этом вся беда, — сказал Верский. — Их одиннадцать. Без роду, без имени, с даром, который вот-вот начнёт жечь их изнутри. Отдать обратно на улицу — вернуть Уитворту. Раздать по семьям — значит разбросать дар по чужим домам и через год получить одиннадцать несчастий.

Он замолчал. Лиза слышала, как в комнате наверху тихо заплакал сын, как нянька завозилась, как стих плач.

— Школа, — сказал Верский, и слово это прозвучало у него тяжело, будто он долго не решался его произнести. — Кантонистская школа для одарённых безродных детей, при университете. Казённый дом, устав, учителя из отставных военных и волхвов. Дисциплина, стол, крыша. И главное, дар, который не сожжёт их, а встанет на службу государству.

Лиза посмотрела на него. В его голосе не было ни тепла, ни гордости, только усталый расчёт.

— Ты хочешь собрать этих детей в казарму, — сказала она.

— Я хочу, чтобы они выжили. Улица их убьёт, частный дом развратит. Казённая школа, единственное место, где на них не найдётся покупателя, и они принесут пользу.

— А что государь?

— Поддерживает. — Верский откинулся на спинку кресла, и впервые за вечер в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Эта мысль ему понравилась. Он любит, когда из ничего выходит порядок.

Лиза хотела возразить — она не знала, что именно, но сам замысел царапал её изнутри. Дети не бывают казёнными, так она считала. А потом вспомнила Шурку, которая три дня боялась засыпать одна, и Ваньку, который кашлял во сне, и решила, что спорить будет завтра.

— Ложись, — сказал Верский, не глядя на неё. — Я ещё посижу.

Лиза не двинулась с места.

— А ты? Когда ты спишь?

— Когда цифры сходятся.

Он уже отвернулся к листам. Лиза постояла ещё немного, глядя на его прямую спину, на сбившийся ворот, на седую нить, которую раньше не замечала у него в волосах, — и вышла.

На лестнице она остановилась, прислушалась. В доме было тихо, только ветер гудел в печной трубе.

Глава 29

Глава 29

Лиза проснулась затемно, осторожно зашла в комнату проверить сына. Вышла к реке прежде, чем дворня развела первый огонь в людской. На этот раз она поехала не к набережной, а дальше, за городскую черту, где Нева вытекала из Ладоги и вода была ещё по‑зимнему тёмной и холодной.

Берег там был низкий, изрытый полыньями. Лёд у кромки подтаял и дышал, как живой, — поднимался и опадал с тихим треском. Лиза сошла с возка, велела кучеру ждать и пошла к воде одна.

Она не знала, что скажет озеру. Все слова, которые приходили в голову, были человеческие, а Ладога человеческих слов не слышала. Лиза стащила перчатку с правой руки и опустила ладонь в воду.

Вода была не холодная — она была равнодушной. Такой бывает вода у самого дна, где не осталось ни весны, ни солнца, ни времени. Лиза почувствовала, как пальцы мгновенно потеряли чувствительность, и, вместо того чтобы отдёрнуть руку, вдавила её глубже, до запястья.

Она не просила. Она пробовала то, чего не пробовал ни один Стоянов из тех, о ком ей рассказывали: не напоминала океану, кто она, а спрашивала, кто он.

Ответ пришёл не гулом, не волной, а давлением — ровным, как будто на грудь легла каменная плита. В ушах зазвенело. Лиза увидела за опущенными веками не воду, а длинную тёмную толщу, уходящую вниз без конца, и в этой толще — нет, не лицо, не голос, а знание, что здесь нет ничьих имён. Ладога не признавала регалий не из гордости. Ей было безразлично.

Лиза разомкнула губы и сквозь звон выдохнула:

— Баржи. Хлеб. Дай пройти.

Давление не ослабло. Тогда она сделала то, от чего дядя предостерегал её ещё в детстве: перестала держать себя отдельно. Она перестала быть Стояновой, перестала быть женщиной, матерью, человеком с именем и тёплой кровью — и на один долгий миг стала просто местом, где вода встречается с берегом.

Озеро её не приняло. Но и не оттолкнуло. Оно как будто задумалось.

Лиза очнулась оттого, что кто‑то тряс её за плечо. Кучер, бледный, стоял над ней на коленях, повторяя:

— Барыня! Барыня, господи помилуй!

Она лежала на мокром песке, в двух шагах от воды. Правая рука по локоть была в иле, ноги не слушались. Лиза села, её вырвало жёлчью прямо на гальку. Кучер подхватил её под мышки, поволок к возку.

— Домой, — выговорила она. Голос был чужой, как из‑под воды.

По дороге она смотрела на серое небо и думала о том, что озеро всё‑таки услышало. Она не поняла, что оно ответило, но в груди осталось странное, ровное спокойствие — как будто кто‑то огромный согласился подождать.

Дома её уложили. Лиза пролежала до вечера, глядя в потолок, и только когда Шурка принесла ей тёплого молока с мёдом, села.

— Опять с озером говорили, — сказала Шурка не вопросом, а утверждением. — Ванька сказал, утопнете, а его потом в рекруты.

— Ваньке всё равно рано в рекруты, — Лиза отхлебнула молоко. — Пусть не боится.

Шурка села на край кровати, поболтала ногами.

— А что оно вам сказало?

Лиза задумалась.