Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

у каждого на столе — кусок обожжённой глины. Лиза учила их артефакторике, не воде. Вода была её родовым даром, тем, чего не передать, сколько ни показывай. А глина слушалась и чужих рук — её можно было мять, согревать, заговаривать на тепло и свет, и к весне самые малые уже умели вытянуть из неё живое тепло.

— Не давите, Сеня, — сказала Лиза, не оборачиваясь. — Глина от силы трескается.

Сеня, мальчишка лет девяти, с пальцами в царапинах, убрал ладонь. Перед ним лежал кривой шар, похожий на печёное яблоко. Изнутри он слабо светился, как уголь под золой, — первое живое тепло вызванное мальчиком самостоятельно. Лиза подошла, взяла шар, повернула к свету.

— Хорошо. Уже не холодный. Вечером оставишь на подоконнике, пусть напитается луной. Только не проси его гореть ярче — он сам знает.

Сеня заулыбался, показав щербину вместо переднего зуба. Лиза вернула шар и прошла между рядами, ловя запах мела и мокрой овчины. В классе утром дети пришли с улицы, и шубки их сушились у печи в сенях.

Она не сразу приняла эту школу. Год назад ей казалось, что Верский строит из спасённых детей личную гвардию, как шептали при дворе. Потом она увидела их — худых, молчаливых, с глазами, которые избегали смотреть в лицо, а следили за руками. Дар был для них не благословением, а проклятьем, которое сломало им жизнь в самом её начале. У неё же был шанс, изменить это, и обернуть дар в шанс, выбиться в люди. И она согласилась — не потому, что простила Верскому всё, а потому, что эти одиннадцать теперь зависели и от неё тоже.

Император дозволил ей преподавать — сам, без её просьб. Павел любил, когда дар служит государству, а не прячется по усадьбам. Лиза приходила три раза в неделю и возвращалась домой с саднящими от глины ладонями и с тем утомлением, которое наступает не от работы, а от чужих детей, начинающих тебе верить.

После урока Шурка осталась в классе. Она теперь ходила за Лизой повсюду, как тень, и тень эта за год вытянулась: окрепла, щёки округлились. Шурка уже не жалась по углам, а стояла, уперев руки в бока, и смотрела на всех слегка свысока, как хозяйка двора.

— Ты чего не идёшь к остальным? — спросила Лиза, собирая со стола глину.

— Поговорить надо. Булка кое, что сообщала — сказала Шурка. — От других крыс принесла, сегодня утром.

Лиза обернулась.Новый особый дар открылся у Шурки полгода назад. Сначала Булка и затем некоторые другие крысы смогли своеобразно общаться с ней. Как у Лизы с водой, это не были слова. Образы и эмоции, которые нужно было еще разобрать.

— Что-то не так в доме ? — переспросила она.

— Показала, вокруг дома чужаки ходят. Одни и те же. Пахнут порохом, и табаком.

Лиза прислонилась плечом к сырой стене. В подвале стало душно, воздух загустел.

— Как крысы различают запах? — спросила она.

— Они всё чуют, и могут передать, а я вот уже различаю. Булка показала троих. Меняются, а запах один. Один носит под полой короткий ствол.

Лиза сглотнула. Во рту стало сухо, и под ложечкой собралось то знакомое, холодное, что она за год научилась узнавать, но так и не привыкла глотать.

Она нашла Верского в кабинете. Он сидел над бумагами, не подняв головы на скрип двери, только палец остановил на середине страницы — так он всегда давал понять, что вошедшего слышали.

— Шурка говорит, у дома трое чужаков дежурят, — сказала Лиза с порога. — Пахнут порохом табаком. Один вооружён.

Верский поднял глаза. Лицо осталось прежним — угрюмое, с резкими складками у рта, — но что-то в нём сместилось, как перекладывают невидимую тяжесть с одного плеча на другое.

— Крысы? — спросил он.

— Крысы.

Он отложил перо, потёр переносицу.

— Порохом и табаком говоришь? Не могу сказать, что это уникальные приметы для Петербурга. Тут каждый мужчина пахнет порохом и табаком. Ночью усилю караулы. Из дома одна не выходишь. Если к Ладоге — только с двойным сопровождением.

— Я и не выходила одна.

— Выходила. Позавчера кучер ждал за углом, а ты шла до самой воды пешком. Не делай так больше.

Лиза хотела возразить, что кучер был в десяти шагах, что дорога пустая, что она не ребёнок. Но под злостью шевельнулось то, что она не назвала бы благодарностью, — усталость оттого, что он всегда прав, и правда его всегда как холодная вода за ворот.

— Хорошо, — сказала она.

И вышла, не закрыв дверь плотно.

Выехали к Ладоге после полудня, дорога раскисла. Лиза настояла, и Верский уступил, хотя караул ехал теперь не позади, а двумя верховыми по бокам возка, и ещё двое маячили впереди на отшибе. Она смотрела на их спины и думала, что год назад такое сопровождение взбесило бы её. Теперь она просто считала людей, и ей было спокойнее, когда их оказывалось четверо, а не двое.

У озера дуло с воды. Лиза сошла на берег одна, как всегда. Лёд у кромки был мокрый, тёмный, дышал под ногами. Она скинула рукавицу и опустила ладонь в полынью, которую за утро пробил для неё один из людей Верского.

Вода приняла руку и не сделала ничего.

Год назад Лиза ждала отклика как чуда — волны, толчка, голоса. Теперь она знала, что Ладога не отталкивает её. Озеро просто не замечает. Её рука в воде, её кровь, её род — для озера всё это мелочь, не стоящая внимания, как для неё самой не стоящая внимания возня муравья под сапогом.

Она закрыла глаза и попробовала перестать быть собой. Тот приём, что почти получился у неё тогда, на весеннем берегу, теперь не давался: сознание не хотело растворяться, держалось за человеческое, за страх холодной воды, за мысль о сыне, оставленном дома. Лиза стиснула зубы и потянулась к озеру не даром, а просто мыслью, как тянутся к спящему, не желая будить.

Озеро молчало.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала она вполголоса и выдернула руку.

Кожа сразу занемела, стала чужой, белой. Лиза натянула рукавицу, прижала пальцы к губам, дышала на них, пока не вернулась боль. Потом пошла к возку. Верховые тронулись следом.

Дома её ждали с холодеющим ужином. Верский за стол не сел — стоял у окна, глядя, как на той стороне улицы