Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

если это можно было назвать осмотром. Инструментов старик не доставал, только просил её опускать ладони в воду, задерживать дыхание, закрывать глаза и слушать. Лиза слушала. Река в ней не отзывалась словами — она гудела, как гудит вода под ледоходом.

— Что вы скажете? — спросил Верский.

Старик вытер руки о тёмное полотенце, сложил его вдвое.

— Дар набирает силу. Ищет выход. Никто не скажет сколько еще родовая стихия согласится ждать. Но я бы на вашем месте поторопился. Год, в лучшем случае полтора, и сила взбунтуется. А в вашем случае, это означает гибель.

Лиза сжала пальцы в кулаки. Слова «инициация» она ждала и боялась его весь день. Оно прозвучало ровно, буднично, как «кровопускание» или «причастие», но у неё внутри всё подобралось, точно перед падением.

— Какие ещё признаки? — спросил Верский.

— Бессонница, озноб из костей, тяжесть в груди по утрам. Вода рядом с ней дрожит — в стакане, в кувшине. Сны о тёмной воде.

Лиза подняла глаза. Верский смотрел не на неё, а на старика, и лицо его было таким же неподвижным, как всегда, когда он что-то просчитывал.

— Я не готова, — сказала она тихо.

Волхв перевёл на неё выцветшие глаза.

— Природа не станет ждать вашего согласия, ваше сиятельство.

Он поклонился — сперва ей, потом Верскому — и вышел, унося с собой запах сырости. За ним закрылась дверь, и в малой гостиной стало очень тихо. Вода в тазу всё ещё чуть подрагивала, хотя никто к ней не прикасался.

— Мы обсудим это без свидетелей, — сказал Верский.

Лиза хотела ответить, что обсуждать нечего, что инициация для неё — не обряд, а приговор, что после неё проклятье получит полное право над её телом, и первые роды станут последними. Но слова застряли в горле, как вода в пересохшем русле. Она только кивнула и отвернулась к окну, за которым падал редкий снег.

---

Дни после визита волхва тянулись ровно, как вода в спокойной реке. Лиза сама удивлялась тому, как быстро привыкла к этому дому — холодному, высокому, с лестницами, по которым гулял сквозняк, и слугами, ступавшими бесшумно. Она больше не вздрагивала от тишины. Напротив, тишина стала ей нужна.

Дети освоились. Ванька уже совсем окреп, и даже немного вытянулся. Теперь он учился грамоте, и водил пальцем по букварю, который принесла гувернантка. Склады давались ему плохо: он путал «б» и «д», сердился, комкал страницу. Шурка сидела рядом, в настоящем детском платье, и смеялась над ним — все чаще, Лиза слышала её смех: короткий, лающий, детский смех.

— Чего смешного? — буркнул Ванька.

— Ты «баба» прочитал, а там «дядя», — ответила Шурка и снова фыркнула.

Лиза стояла в дверях детской и смотрела на них. Клещи в груди медленно разжимались— те самые, что последние недели держали её в напряжении. Она не знала, с чего это началось. Может, с того, что Верский стал чаще бывать дома. Возвращался раньше, долго беседовал с ней за ужином обо всем на свете. Однажды привёз из университетской библиотеки томик с описанием северных рек и положил ей на стол, не сказав ни слова. Все чаще искал поводы прикоснуться к ней, поправляя шаль или выбившийся локон. А каждое утро она просыпалась крепко прижавшись к его груди.

Лиза замечала эти мелочи, как замечают перемену погоды весной: без удивления, но с тихой радостью. Она и сама вела себя благоразумно: не спорила, не лезла в его дела, не задавала вопросов, на которые он всё равно не ответил бы. Дом держался на этом молчаливом уговоре, он не пугает её своими прогнозами, она не напоминает о своих страхах.

Только дар не давал забыть о себе. По ночам Лиза просыпалась от холода, который шёл не от окна, а изнутри, из самых костей, и долго лежала, прислушиваясь к тому, как вода в графине на столике тихонько позвякивает о стекло. Ей снилась тёмная вода — глубокая, без дна, и она плыла в ней, не чувствуя ни страха, ни холода, а только гул, который рос и рос, пока не будил её. И лишь теплые руки и спокойное дыхание Лавра успокаивали, и позволяли уснуть вновь.

Верский о визите волхва не заговаривал. Но Лиза ловила его взгляды — короткие, оценивающие, — когда он думал, что она не видит. Он надеялся на скорую беременность.

---

Анна приехала в четверг, после обеда, когда за окнами уже синело. Она вошла, звякнув колокольчиком у двери, сбросила на руки лакею мокрую от снега шубу и сразу обняла Лизу — крепко, по-родственному, пахнущая мятной помадой и холодом.

— Наконец-то вырвалась к тебе, — сказала она, отстраняясь и держа Лизу за локти. — Гриша всё спрашивает, отчего ты не пишешь.

— Я написала все в той записке, что передала с тобой. Больше мне нечего ему сказать.

Лиза и правда отправила через Анну записку, в которой просила Устюгова младшего образумится и позволить им сохранить хотя бы ту нежную дружбу, что связывала их в детстве.

Они прошли в малую гостиную, где уже растопили камин. Анна села на диван, расправила юбки, огляделась с тем выражением, с каким осматривают чужой дом, прикидывая, что здесь не так.

— Холодно у тебя, — заметила она. — Муж не велит топить?

— Велит. Просто дом большой.

Анна усмехнулась, но ничего не сказала. Они говорили о прежнем: о лете в поместье, о том, как Гриша учил Лизу ездить верхом, как она однажды упала в крапиву и ревела, а он таскал ей холодную воду в ладонях. Лиза слушала, и ей было легко, как бывает легко с человеком, который помнит тебя девочкой.

Потом Анна полезла в ридикюль и достала маленькую плоскую коробочку.

— Вот. На память о детстве. Чтобы не забывала нас.

Лиза открыла. Внутри, на тёмном бархате, лежал медальон на тонкой цепочке — овальный, серебряный, с гравировкой по ободку в виде мелких листьев. Она нажала на застёжку, створки разошлись. С одной стороны — портрет Анны, с другой — Григория. Миниатюры были писаны недавно: Анна смотрела прямо, с лёгкой улыбкой, Гриша — чуть вполоборота, серьёзный, с русыми волосами, зачёсанными назад.

— Я сама написала, — сказала Анна. — Хотела, чтобы у тебя было что-то на память о нас.

Лиза смотрела на портреты. Внутри у неё шевельнулось смутное беспокойство — слишком это было похоже на упрёк, — но она отогнала его.