Развод. Убью мужа - Анна Королева

— Температура, — бормочу я себе под нос, не особо надеясь, что кто-то услышит.

Водитель, парень из местных, с которым удалось договориться без лишних вопросов, бросает взгляд на меня в зеркало. Его глаза тускло отсвечивают в темноте.

— В медцентр едем? — спрашивает он, голос глухой, почти равнодушный.

— Нет, — отвечаю резко, даже грубо. Я не могу доверять врачам. Не сейчас. Не после того, что произошло с Ладой. Мы слишком уязвимы. Слишком много людей хочет знать, где мы.

Дождь хлещет сильнее, будто пытается смыть с нас всё, что случилось за последние дни. Я машинально прижимаю Ладу к себе — она невесома, как будто тюрьма вытянула из неё не только силы, но и часть жизни. Вспоминаю, какой она была — живая, острая на язык, улыбающаяся. Теперь — только тень себя, но даже эта тень цепляется за меня из последних сил.

Квартира на окраине Минска, наш запасной вариант, встречает нас тишиной и слабым запахом сырости. Я вношу Ладу на руках, чувствуя, как она стала легче, почти невесомой. Осторожно опускаю её на диван. Она просыпается, едва ощутив движение.

— Ты... можешь поставить меня, — шепчет, пытаясь вырваться, но я мягко удерживаю её.

— Лежи, — говорю я, стараясь не дать голосу сорваться.

Вода в стакане дрожит в моей руке. Я ищу в аптечке термометр, нахожу, сбиваю его, жду. 37.8. Не критично, но достаточно, чтобы сердце сжалось от тревоги. Проверяю её запястья — на бледной коже проступают свежие синяки.

— Они тебя били? — спрашиваю, с трудом сдерживая злость.

Лада отводит глаза, смотрит куда-то в угол комнаты, будто там есть спасение.

— Не так, как ты думаешь, — отвечает тихо.

— Как тогда? — я опускаюсь рядом, стараюсь заглянуть ей в глаза.

Она вдруг закрывает лицо руками, плечи дёргаются, но она не плачет. Никогда не плачет. Даже тогда, когда мы вытаскивали её из того проклятого номера отеля, она только стиснула зубы, но ни слезинки.

— Они... заставляли смотреть, — её голос срывается, почти исчезает. — На Юру. Как он и Влад... что они все творили. И говорили, что я тоже...

Я не даю ей договорить. Обнимаю её так сильно, что боюсь сломать рёбра. Но она не сопротивляется — наоборот, цепляется за меня, как утопающая за спасательный круг.

— Он жив, — говорю я. — И будет отвечать за всё.

Лада отстраняется. Её глаза — два тёмных омута, в которых тонет всё: страх, боль, усталость.

— А ребёнок? — вдруг спрашивает она совсем другим голосом, тихим, сломанным.

Тишина повисает между нами. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на ночь, на дождь, на пустые улицы. За стеклом — другой мир, без нас.

— Ты знаешь, чей он? — спрашиваю осторожно.

— Нет, — почти шепчет она.

Ложь. Мы оба знаем. Юра не стал бы врать о таком.

— Это не важно, — поворачиваюсь к ней. Я пытаюсь быть твёрдым, но голос дрожит.

— Врёшь! — вдруг взрывается она, встаёт, глаза сверкают. — Ты ненавидишь его! И ты будешь ненавидеть ребёнка!

Я молчу. Внутри всё сжимается, но я не могу найти слов. Я подхожу, беру её за руки, они ледяные.

— Я ненавижу его. Но это твой выбор.

Если ты захочешь оставить...

— "Если"? — она вырывает руки, смотрит с упрёком. — Ты уже решил за меня?

В этот момент телефон вибрирует.

Меркурий: "Палач требует встречи. Говорит, знает, где ты и что с Морозом."

Я стискиваю аппарат так, что костяшки белеют. Лада смотрит на меня — всё понимает без слов.

— Не ходи, — шепчет она, и впервые в её голосе столько страха.

— Я должен, — отвечаю и тут же ловлю её взгляд, такой бездонный и уставший.

— Тогда я с тобой, — упрямо говорит она.

— Нет! — мой голос звучит резче, чем я хотел. — Ты остаёшься здесь.

Она вдруг смеётся — горько, надломленно, так, что мурашки бегут по коже.

— Опять решаешь за меня? — шепчет она, и в этих словах столько боли.

Я тяжело вздыхаю, сажусь рядом, беру её ладонь, кладу себе на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.

— Прости. Но я не потеряю тебя снова. Не позволю.

Лада долго молчит, потом вдруг медленно кладёт вторую руку мне на щёку, смотрит в глаза.

— Ты же вернёшься? — тихо спрашивает.

Я накрываю её ладонь своей, чуть сжимаю — как обещание:

— Всегда.

Дождь снаружи не унимается, только становится сильнее, как будто пытается стереть с города наши следы. Я застёгиваю куртку, проверяю пистолет, проверяю адрес на навигаторе.

Где-то там Мороз с которым мне нужно многое обсудить. А потом встретиться с Палачом. Где-то там — ответы. Но самое страшное — не он. Самое страшное — то чувство, что я испытал, когда она сказала "ребёнок". Не злость. Не ненависть. А боль. Потому что если это его кровь... тогда это навсегда.

...В машине водитель молча протягивает навигатор. На экране — точка в промзоне, где обычно бывает только ветер и случайные собаки. Я киваю. В голове только один вопрос: как посадить человека, который навсегда останется частью той, кого ты любишь?

Глава 48 — Выговор

Дверь за мной захлопывается с таким грохотом, что стекла в шкафах едва не вылетают. Воздух в кабинете густой — пахнет старой бумагой, дорогим табаком и ледяной яростью. Крутов не сидит — он стоит, вперившись кулаками в массивный стол, плечи напряжены, будто он собирается стрелять из лука. Обычно его глаза холодны и оценивающе, но сейчас в них пылает чистое бешенство.

— Бердников, твою мать! — его голос хлещет меня, как плеть. — Что ты, мать твою, устроил?!

Я замираю по стойке "смирно" в двух шагах от стола. Ребра ноют — подарок от "гостеприимства" Палача — но я держусь, собираю волю в кулак. Генеральский гнев льётся на меня ледяной волной, но не достаёт до самого нутра — там только холодная твердость.

Я молчу. Пусть выговорится.

— Какого хрена связался с Минском?! — Крутов выпрямляется, его тень ложится на полкабинета. — Через голову! Без согласования! Через какие-то свои, мать твою, подпольные каналы! Ты осознаёшь, какой срач поднял? Дипломатический инцидент на ровном месте!

Он резко шагает вбок, как разъяренный тигр. Его взгляд впивается в меня с яростью и разочарованием.

— И Палач! Этот выродок! Ты его вычислил! И что? Позови "Альфу" — они за час из него фарш сделают! Но нет! — Он швыряет папку на стол, бумаги разлетаются. — Ты пошёл сам! И тебя взяли, как