Развод. Убью мужа - Анна Королева

— Он спрашивает про какую-то Ладу. Вообще, без понятия кто это …а… ясно.

Его лицо вдруг становится серьезным. На секунду.

— Они говорят... она села в самолет. Частный Три часа назад. Цюрих.

Мир вокруг меня сужается до этой информации.

Они... отпустили ее?

Сибилёв смотрит на меня с каким-то странным сочувствием, смешанным с профессиональным интересом.

— Ну, если считать 'отпустили' — дали выбор между пулей в лоб и бизнес-классом, как я понял из сказанного, то да, отпустили.

Я пытаюсь встать, но он легко прижимает меня к столу одной рукой.

— Так, далеко собрался, м? Ты сейчас выглядишь похуде, чем мои обычные пациенты. Давай сначала закончим наше свидание.

Он быстро делает последние швы, затем вдруг хлопает меня по плечу:

— Ну что, мой дорогой полумертвый друг, если ты действительно собрался лететь спасать свою даму сердца... — он открывает шкаф и достает чемоданчик, — то вот тебе подарочный набор самоубийцы: антибиотики, которые не достанешь без моего уровня доступа, обезболивающее, которое сделает тебя хоть немного человеком, и... — он бросает мне паспорт, — новая личность. Поздравляю, теперь ты... о, — он заглядывает в документ, — Михаил Семенов. Как трогательно, они даже инициалы сохранили. Это в случае, если понадобится в Цюрих следом. Чтоб это организовать, выходи на Меркурия. Он по обе стороны, знаешь же.

Я ловлю загранку дрожащими руками.

— Почему ты...

— Почему помогаю? — Сибилёв улыбается, и в этой улыбке вдруг появляется что-то человеческое. — Может, мне просто интересно, как долго ты протянешь. Может, я ставлю на тебя деньги. А может... — он наклоняется ближе, — я знаю, что такое спасать свою девушку из полной задницы.

Он распахивает дверь, пропуская холодный ночной воздух.

— До ближайшей сохранки полчаса, тебя довезут. По пути свяжишься с Меркурием. Если поторопишься сейчас — успеешь. Если, конечно, не сдохнешь по дороге. Что было бы обидно — я только что так старался.

Я киваю, шатаясь направляясь к выходу.

— Сибилев...

— Да-да, не благодари, — он машет рукой. — Просто запомни: если выживешь — я жду бутылку односолодового 18-летнего. И желательно не в следующей жизни.

Дверь закрывается за моей спиной.

...Где-то высоко над Атлантикой сейчас летит самолет. А в нем — все, ради чего стоит жить. И если для того, чтобы добраться до нее, мне придется умереть пару раз по дороге... что ж, у меня есть хороший некромант среди знакомых.

Глава 43 — Грязная игра

Телефон дрожит в моей окровавленной ладони, пальцы скользят по разбитому экрану, с трудом удерживая связь с этим миром. Капли пота смешиваются с кровью — горячей, липкой, будто чужой. “Волга” мчится сквозь ночь, поглощая километры, едва цепляясь за раздолбанный асфальт. Фары выключены — только тусклый свет панели освещает лицо водителя: детина с квадратной челюстью, шрамы вместо бровей, взгляд тяжёлый, как кувалда. Он бросает на меня взгляды в зеркало — не из жалости, а скорее из профессионального интереса, как на объект, который вот-вот сдохнет и испачкает салон.

Каждая кочка на этой проклятой трассе отзывается огнём в боку — боль пульсирует, разрастается, заливает сознание красным туманом. Я сжимаю зубы до хруста, чтобы не заорать. В висках стучит кровь: ещё чуть-чуть, ещё немного — и всё будет кончено, если не доберусь.

— Меркурий, это Жнец, — мой голос срывается, звучит чужим и глухим, будто кто-то другой говорит за меня из-под воды.

В трубке — шипение, длинная, вязкая пауза. На том конце слышится далёкое эхо голосов, треск рации, мерный гул аппаратуры.

Потом наконец — голос, который я не слышал два долгих, проклятых года. Он дрожит, но пытается держаться:

— Ты должен быть мёртв. По всем отчётам — мёртв. Я бы не засёк тебя…

— Значит, плохо искал. Отчёты — для идиотов. Слушай внимательно: мне нужно перенаправить Bombardier Global 6000, хвостовой M-YURA. На Минск. Срочно.

Пауза становится ещё длиннее. Где-то вдалеке вспыхивает свет фар, скользит по мокрому стеклу, исчезает.

— Ты с ума сошёл, — в голосе Меркурия проступает нечто новое, смесь ужаса и восхищения. — Это же личный самолёт Мороза! Его борт, его правила. Ты понимаешь, что просишь?

Я стискиваю кулак, ногти впиваются в свежие раны на ладони. Слипаются пальцы, кровь опять течёт по запястью.

— Сообщи белорусам про груз 200, — выдыхаю. — Скажи, что у них на борту останки их генерала. Пусть поднимут тревогу, устроят досмотр. Им хватит предлога.

Меркурий тяжело дышит в трубку, по-прежнему не веря, что это я.

— Знаешь, это… грязно. Очень грязно. Ты ведь понимаешь, что тебя убьют за такое? Медленно, с выдумкой.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо придорожные мотели, полузатопленные дождём кафе с неоновыми вывесками, в которых никогда не гаснет свет.

— Не успеют. И билет мне — туда же. Паспорт — Семёнов. Пусть фото совпадает.

Пара щелчков. На том конце пальцы быстро бегают по клавишам.

— SU-2461. Минск. Вылет — через полчаса.

— Принято. Сочтёмся.

* * *

Минский аэропорт встречает нас стеной дождя. Капли барабанят по крыше машины, будто пулемётная очередь. Под ливнем всё вокруг кажется стёртым, размытым, как старое фото.

Грязное стекло терминала, сквозь которое видны чёрные “Ауди” с синими мигалками. Они окружают только что приземлившийся Bombardier плотным кольцом, не оставляя ни единого шанса на побег.

Моё сердце выстукивает бешеный ритм: сейчас — или никогда. За стеклом — она. После всех этих недель, месяцев кошмара.

Дверь самолёта открывается с тяжёлым шипением, как будто выпускает на волю не только пассажиров, но и саму суть страха. Первым появляется Юра. Его обычно безупречный вид уничтожен: дорогие часы разбиты, галстук болтается, белая рубашка залита тёмным пятном — то ли вино, то ли кровь, то ли просто грязь дороги. Он орёт в телефон, размахивая рукой, глаза горят безумием и отчаянием.

За ним выскакивают перепуганные стюардессы: у одной слёзы, у другой размазан тушь, обе дрожат, будто только что выбрались из пасти чудовища. Но её среди них нет.

Я толкаю плечом охранника, прорываюсь сквозь оцепление, не веря в происходящее. Юра замечает меня — на миг застывает, потом на его лице появляется гримаса настоящей, нечеловеческой ярости.

— ГДЕ ОНА?! — мой голос ломается, звучит как скрип ржавых петель, но мне плевать. Я должен знать.

Юра внезапно начинает истерически смеяться. Это смех человека, который на грани срыва — по спине бегут мурашки, кровь леденеет.

— Ты знаешь, что эта сука сделала?! — он срывается на крик, его рука с телефоном взлетает вверх и швыряет аппарат об асфальт. Тот разлетается на сотни осколков, как его остатки