Развод. Убью мужа - Анна Королева

Я стискиваю зубы.

— Ладно! Едем!

Мы выходим из кафе вместе, но я ощущаю себя пленницей на поводке. Юра не касается меня, но его рука рядом, всегда чуть впереди — будто в любой момент сомкнёт стальную хватку. Дождь всё ещё стелется по асфальту, но теперь он кажется холоднее.

Машина ждет на углу. Водитель смотрит в зеркало, не встречаясь с моим взглядом. Я сажусь на заднее сиденье, Юра рядом. Двери хлопают, и город остается за потемневшим стеклом.

— Ты злишься, — спокойно говорит Юра. — Но это ничего не меняет.

Я смотрю на капли, что бегут по стеклу, и думаю о том, что где-то сейчас Артём, наверное, курит, глядя в окно, и не знает, жив ли он ещё. Я должна ему — хотя бы попытаться.

— Куда мы летим? — спрашиваю.

— В Швейцарию. Я же говорил. У меня там недвижка, — отвечает Юра. — Потом в Англию, есть второе гражданство. Но сначала — безопасность. Потом — всё остальное.

Он снова так говорит, будто речь идёт о покупке машины, а не о моей жизни. Я чувствую, что если сейчас не заговорю, сойду с ума.

— А если я всё-таки попробую сбежать? Ты ведь не сможешь меня удерживать вечно.

Юра усмехается, но без веселья.

— Ты не понимаешь, Лада. Это не плен. Это — сделка. Ты мне — свою волю, я тебе — свободу для других.

— Ты ведь знаешь, что я никогда не буду твоей.

Юра смотрит в окно, и впервые я вижу в его профиле усталость.

— Ты будешь моей ровно настолько, насколько захочешь спасти Артёма. А потом… — он замолкает, и в салоне раздаётся только ровный шум дождя и двигателя.

Время будто вязнет в каждом перекрёстке, в каждом светофоре, в каждом мокром отблеске фар на асфальте. Машина неслышно скользит по городу, а я сижу, вжавшись в угол сиденья, и гадаю: так ли чувствуют себя животные в клетке? Или хуже — те, кто уже понял, что клетка теперь навсегда.

Юра молчит, погружённый в свои мысли, его профиль отсекает свет от фонарей, и я замечаю, как он кажется старше, чем был. Может, это я просто смотрю иначе, или он и правда устал. Но даже его усталость — это не слабость, а холодная выверенная стратегия.

Водитель не подаёт признаков жизни: ни тебе взгляда, ни сморщенного лба, ни вопроса. Просто едет, слушая приказы. Всё вокруг — будто часть какого-то давно отрепетированного ритуала, где у меня роль — и я её уже не выбираю.

Я вспоминаю Артёма: его руки, которые дрожали, когда он смеялся; его глаза, в которых отражался мой страх и моя надежда. Я должна ему — слишком многое. Но сейчас, здесь, я даже себе ничего не должна: всё уже решено за меня.

Мы подъезжаем к аэропорту. Дождь не прекращается, будто город не хочет отпускать меня, вымывая последние следы моего присутствия. Юра выходит первым, не оборачиваясь, но мне не нужно напоминать — я иду за ним, потому что знаю: попытка бежать сейчас — приговор не только мне.

Зал аэропорта встречает нас безликой суетой. Люди вокруг спешат к своим, к новым жизням, к старым проблемам, и только я чувствую себя как вещь, которую кто-то перевозит через границу. Юра держит мой паспорт, билеты, даже телефон он забрал ещё в машине.

— На регистрацию, — коротко бросает он, и я послушно следую за ним. Не потому что боюсь — потому что не вижу смысла в сопротивлении.

Полная пустота какого-то неизвестного аэропорта, сканеры, равнодушные взгляды сотрудников. Всё кажется нереальным, как в дурном сне. Я замираю на мгновение, когда мимо проходит семья с маленькой девочкой — она держит маму за руку, и я вдруг понимаю, что если бы сейчас была возможность, я бы бросилась в этот поток жизни, не оглядываясь.

— Ты ведь могла бы просто всё упростить, — вдруг говорит Юра, когда мы проходим контроль. Его голос мягче, чем раньше, но от этого только страшнее. — Сказать мне "нет". Но ты не скажешь.

Я смотрю на него — и вижу не врага, не спасителя, а просто человека, который однажды поверил, что любовь — это война, где главное — не проиграть.

— Ты ведь мог бы просто убить меня, — голос мой звучит глухо, словно это говорит кто-то другой.

Юра улыбается — устало, почти по-человечески.

— Мог бы. Но тогда кто будет страдать сильнее — ты или я?

Я не отвечаю. Всё внутри меня сжимается, ломается, превращается в глухой комок боли. Я больше не знаю, ради кого я борюсь — ради Артёма, ради ребёнка, которого ещё даже не держала на руках, или ради себя, которую уже почти не осталось.

Посадка объявлена. Мы идём к выходу на посадку. Я бросаю последний взгляд на мокрый, серый город за иллюминатором — он становится всё дальше, всё нереальнее.

— Я многое переосмыслил в коме, — вдруг шепчет Юра, когда мы садимся в кресла. — Когда-нибудь ты тоже поймёшь, что иногда лучший выбор — это не выбирать вообще.

Самолёт медленно выкатывается на взлётную полосу, и я вдруг понимаю: теперь у меня действительно нет выбора. Всё, что было — осталось за чертой дождя, за стеклом, за этим городом. Вперёд — только неизвестность, чужие страны и своя собственная, новая клетка.

Я закрываю глаза и впервые за весь день позволяю себе плакать. Тихо, чтобы никто не увидел, чтобы даже Юра не догадался — потому что если он увидит, он победит меня совсем.

Глава 40 — Смысл жить

Артём

Дверь скрипит. Свет фонаря бьёт прямо в глаза, слепит. Я щурюсь, но различаю силуэт в дверном проёме — широкие плечи, тяжёлые шаги.

Влад.

За ним — двое. Тени.

— Очнулся, падаль? — Голос Влада — как скрежет гравия по металлу. Он останавливается в метре, зажигает сигарету. Оранжевый огонёк в полутьме кажется единственной живой точкой во вселенной. — Ну что, ФСБшная шавка? Готов поговорить?

Я плюю кровью на его начищенные ботинки.

— Ой, — он усмехается, беззвучно. — Бодрый.

Удар сапогом в ребра. Треск. Боль взрывается белым светом. Я скулю, как собака, но звук застревает в горле. Воздух. Нет воздуха.

— Кто твой куратор? — Влад наклоняется, его лицо — маска из шрамов и холодной злобы. — Сколько лет ты водил меня за нос, Жнец?

— Пошел ты…

Снова удар.

Холод.

Бетонный пол впивается в голую спину. Каждый нерв — оголённый провод под напряжением. Где-то слева, под рёбрами — тупая,