Развод. Убью мужа - Анна Королева

Он тяжело дышит, на лбу выступили капли пота, пальцы дёргаются, будто он вот-вот сорвётся.

— Спустилась по трапу прямо на поле! Под дождём, под прожекторами! Пока все отвлеклись, пока я говорил с этими чертовыми пограничниками! Она сбежала!

Юра делает шаг ко мне, его лицо искажено — смесь страха, злобы и бессилия.

— Ты доволен? Ты и твоя чёртова ФСБ! Она ждала этого момента! Ты сделал её такой! Она теперь не твоя, не моя, ничья.

Он оседает на корточки, сжимая голову руками, и впервые за всё это время мне становится его почти жаль — почти.

Я смотрю в дождь, в темноту. Я знаю, что она где-то там. Живая. Свободная. И теперь вся эта адская ночь была не зря.

Белорусские офицеры хватают его за руки, но Юра вырывается с силой загнанного зверя.

— Она где-то здесь! В этом проклятом городе! — его голос срывается на визг. — И я найду её раньше тебя, Жнец! Клянусь, я...

Его уводят, но последние слова повисают в воздухе, как запах пороха после выстрела. Я оглядываюсь на залитое дождём летное поле, где в тумане мелькают огни аварийных машин.

На самом деле, её совершенно точно замели. Самолет был окружен. Но куда забрали? Почему не вернули обратно в самолет?

Глава 44 — Бегство

Самолет резко кренится, и я инстинктивно вцепляюсь в подлокотники, словно это единственное, что удерживает меня от хаоса за окном. Металл дрожит под руками, и кажется, что каждая заклёпка вот-вот выскочит на свободу. За иллюминатором в темноте мелькают огни взлётно-посадочной полосы, выхватывая из мрака лоскуты мокрого асфальта, слякоть, неоновые огоньки и чьё-то бледное лицо — Юра. Он сидит напротив, сжимает телефон так, что костяшки пальцев проступают белым, будто кость режет кожу изнутри.

— Что за херня?! — его голос, обычно спокойный, сейчас режет воздух, как острое лезвие. — Почему мы садимся?!

В проходе появляется стюардесса. Её лицо, обычно приветливое и чуть уставшее, теперь напряжено, как туго натянутый канат. Она бросает взгляд на нас, на охранников, на дверь кабины пилотов, будто решая, к кому обратиться в первую очередь.

— Белорусские власти приказали экстренную посадку, — говорит она, голос дрожит. — Какие-то проблемы с документами... Простите, я ничего больше не знаю, — добавляет она, будто заранее оправдываясь за чужие решения.

Юра вскакивает, плечи напряжены, кулак с силой бьёт по стенке салона — звук глухой, но в этой тишине кажется оглушительным. Несколько пассажиров испуганно оборачиваются, кто-то прижимает ребёнка ближе к себе.

— Это ловушка! — Юра резко поворачивается ко мне, его глаза горят холодным, почти нечеловеческим огнём. — Ты что-то знаешь об этом?

Я встречаю его взгляд, стараясь не показать страх. Медленно качаю головой, вжимаюсь в кресло, ища хоть какой-то угол, где можно спрятаться от этой реальности.

— Я с тобой в одном самолёте, если ты не заметил, — говорю тихо, с трудом подавляя дрожь в голосе.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд, взгляд тяжёлый, как свинец. Потом резко разворачивается к двум охранникам в чёрных пиджаках, которые сидят неподалёку.

— Ни шагу от неё! Если что-то пойдёт не так — стреляйте без предупреждения, — его голос не терпит возражений.

Самолёт с глухим стуком касается полосы, в салоне все замирают. Через иллюминатор я вижу, как к нам уже бегут люди в униформе, некоторые с оружием наперевес, лица напряжённые, под дождём блестят каски и автоматы.

Юра ходит по салону, как зверь в клетке — взгляд метается, руки сжаты в кулаки, губы сжаты в тонкую линию.

— В туалет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал слабым, неуверенным.

Юра резко оборачивается, смотрит с недоверием, в его глазах — раздражение и подозрение.

— Сейчас? Именно сейчас? Ты издеваешься?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально беззащитной, почти жалкой.

— Стресс. И я вообще-то беременна, если ты забыл. Ты же не хочешь, чтобы меня стошнило перед всеми этими людьми? — шепчу, опуская взгляд.

Он сжимает челюсти, видно, как на скулах играют мышцы. Затем кивает одному из охранников.

— Проводи её. И смотри в оба — если что-то пойдёт не так, я с тебя кожу сниму, — бросает он.

Туалетная кабинка встречает меня затхлым запахом дешёвой химии, старого пластика и чего-то ещё — страха, тревоги, паники. С трудом втискиваюсь внутрь, закрываю за собой дверь. На секунду прижимаюсь лбом к холодной, металлической стенке — сердце колотится так, что кажется, оно отдается эхом в каждом заклёпке.

Дыши. Думай. Не паникуй.

Я оглядываю крошечное пространство. Над раковиной — вентиляционная решётка. Нет, выше. Аварийный люк. Маленький, но, если повезёт, я пролезу. Я встаю на крышку унитаза, пальцы нащупывают холодную металлическую защёлку.

— Всё в порядке там? — раздаётся голос охранника за дверью, он явно нервничает, слышно, как он переминается с ноги на ногу.

— Да, просто... плохо себя чувствую, — отвечаю я, выдавливая из себя слабый, болезненный голос. Пусть думает, что я вот-вот потеряю сознание.

Поворачиваю тугую защёлку — она поддаётся с тихим скрипом, сердце сжимается: вдруг услышал? Но за дверью только приглушённое сопение и напряжённое молчание.

Люк открывается, в лицо бьёт холодный ночной воздух, пахнущий дождём, керосином и свободой. Снаружи — темнота, дождь, промокший бетон взлётной полосы. Вижу отблески мигалок, слышу приглушённые голоса.

Высоко. Слишком высоко. Но у меня нет выбора.

Я цепляюсь за края люка, подтягиваюсь, скользя ладонями по мокрому металлу. Дождь сразу заливает лицо, слепит, по щекам текут холодные струи. Снизу — метров пять, не меньше. Если прыгну — могу сломать ногу. Если останусь — шансов нет.

— Эй, что там происходит? — голос охранника становится резче, он уже дёргает ручку двери.

Я не думаю больше — просто прыгаю.

Удар о бетон отдается во всём теле — боль вспыхивает в коленях, в спине, в плечах. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя подняться, стиснуть зубы, бежать.

— Стой! Стой! — крики сзади сливаются с шумом дождя, с ревом двигателей, с собственным сердцебиением.

Я бегу, спотыкаясь, скользя по мокрому асфальту, огибаю угол ангара, прячусь в тени. Сердце вот-вот вырвется из груди, дыхание рвется комками из горла.

Беги. Просто беги.

Вдруг — фары. Ослепляющий свет бьёт прямо в лицо, я инстинктивно поднимаю руку, чтобы заслониться. В лужах отражается свет, всё вокруг расплывается от дождя и усталости. Передо мной — трое в чёрном, автоматы направлены на меня. Лица скрыты масками, только глаза сверкают сквозь прорези.

— Не двигаться! — голос резкий, безапелляционный.

Я замираю, руки подняты,