Хейд - Анастасия Уайт

— Ты тоже. — Я подхожу ближе и прижимаюсь губами к его щеке. Его запах обрушивается на меня, и у меня подкашиваются ноги. — Увидимся через месяц.

Его губы растягиваются в более широкую улыбку, которая становится искреннее.

— Увидимся.

Я ухожу, не оглядываясь. Боюсь, что если оглянусь, у меня не хватит сил сесть в самолёт.

24. Я ошибся

Хейден

Маленькая балерина: Хадсон скучает по своему любимому дяде.

В следующем сообщении — фото моего пятилетнего племянника с мини-электрогитарой, которую я подарил ему на прошлое Рождество.

Я: Я тоже по нему скучаю.

Глубоко вздохнув, я барабаню пальцами по рулю и думаю, не отправить ли второе сообщение.

Я: И я скучаю по тебе.

Она уже почти полтора месяца в Калифорнии. Она планировала вернуться две недели назад, но когда её отцу пришлось срочно делать 29аппендэктомию и ему понадобилась помощь, она продлила поездку.

С тех пор как она уехала, часть меня как будто пропала. Она не знает, что я провожу большинство дней, запершись в своём пентхаусе, заказывая еду на вынос и едва функционируя. Единственные исключения — это дни, когда я в студии работаю над альбомом, или когда провожу время с Санти и Инес. Я не хочу её беспокоить, так же как не хочу беспокоить Хантера и Пайпер. Поэтому я надеваю улыбку и с трудом доживаю до конца дня.

Маленькая балерина: Думаю, я сломала что-то в тебе. Ты со мной слишком сентиментален.

Маленькая балерина: Я тоже скучаю по тебе.

Я: Когда твой рейс домой?

Маленькая балерина: Ещё не решила. Как только куплю билет, дам тебе знать.

Я: Хорошо. Я приехал к Инес. Поговорим позже.

Маленькая балерина: Веселись.

Я вылезаю из машины, сую телефон в карман и щурюсь, чтобы яркий солнечный свет не слепил глаза. Я бы отдал что угодно за дождливый день. Эта июльская жара просто невыносима.

С новым набором «Лего Дупло» под мышкой я направляюсь к Инес. В сентябре Санти пойдёт в детский сад, поэтому Инес планирует вернуться на работу. Мне становится легче, когда я вижу, что её жизнь постепенно возвращается к какому-то подобию нормальности. Хотя, учитывая то, как я держу свою боль в себе, нет никакой гарантии, что она не делает того же самого.

В тот момент, когда Инес открывает дверь, я понимаю, что что-то не так. Её осанка напряжена, губы сжаты в тугую линию.

— Привет.

— Привет. Заходи. — Она отступает в сторону, на её лице отражается усталость.

— Всё в порядке? — Я снимаю кроссовки и выпрямляюсь, встречая её обеспокоенный взгляд.

Она вздыхает. — У Санти температура и болит горло.

— Мне уйти?

— Нет, нет, нет. Пожалуйста, останься, — говорит она. — Он тебя любит. Может, ты сможешь отвлечь его. Поднять ему настроение.

Я улыбаюсь ей. — Постараюсь.

Она обнимает меня за талию, пряча лицо в изгибе моей шеи. — Спасибо, Хейд.

Я обнимаю её одной рукой, а другой всё ещё сжимая коробку с «Лего». — Хватит благодарить. Я здесь ради тебя и Санти, что бы вам ни понадобилось. Всегда.

Она держится слишком долго, поэтому я осторожно высвобождаюсь из объятий и неловко улыбаюсь ей. — Где маленький пациент? Дядя Хейден пришёл на помощь.

Она громко смеётся. — Он в своей спальне. Он будет в восторге, увидев тебя.

Кивнув, я следую за ней по коридору. Если я смогу помочь маленькому парню почувствовать себя лучше, я сочту это победой.

Около девяти я оказываюсь на полу рядом с кроватью Санти, поглаживая ему спину. Большую часть дня он чувствовал себя хорошо: играл, смотрел «Блуи» и просил меня почитать ему. Инес выполняла свой список дел, пока я занимал его. Она даже сходила в магазин за лекарствами. Но в восемь часов у него снова поднялась температура. Я изо всех сил старался отвлечь его, пока не подействовало жаропонижающее, и, когда мы в последний раз проверяли, его температура колебалась около сорока.

— Ты как волшебник, — говорит Инес, стоя у двери со скрещёнными на груди руками. — Он никогда так легко не принимал лекарства от меня.

Я улыбаюсь ей. Я рад, что могу быть рядом с ними. В такие дни я не чувствую себя бесполезным.

Я встаю и снова прикасаюсь тыльной стороной ладони к его лбу, удовлетворённый тем, что он лишь слегка тёплый.

— Хочешь что-нибудь выпить? Или, может, перекусить? — тихо спрашивает она, когда я выхожу в коридор.

— Нет. Я ещё сыт. Ужин был потрясающим. — Я осторожно закрываю за собой дверь. — Мне лучше пойти домой.

Вместо того чтобы отойти или направиться в коридор, она пристально смотрит мне в лицо, приоткрыв губы.

Сердце колотится у меня в груди, и по телу пробегает сильная дрожь, когда я замечаю, насколько расширились её зрачки.

Она встаёт на цыпочки, словно в замедленном кино, но я застыл на месте, растерявшись. Когда она приближается, наконец срабатывает инстинкт, и я поворачиваю голову так, что её губы прикасаются к моей щеке.

Грудь сжимается. Я не смотрю на Инес с романтическим интересом, и, честно говоря, никогда не чувствовал от неё ничего подобного. Это не о нас. Речь идёт об одиночестве, о том, что происходит, когда весь мир человека рушится. Это горе, пытающееся найти что-то, за что можно ухватиться.

Когда мы скорбим, мы часто делаем неправильный выбор. Такова человеческая природа.

Она резко отступает на шаг, и мерцание в её глазах говорит мне, что я прав. Отчаянный взгляд на её лице не имеет ничего общего со мной, а связан исключительно с зияющей дырой, которую оставил после себя Оуэн.

Прикрыв лицо руками, она шепчет: — Прости. Я… я не знаю, что на меня нашло. Я… я не должна была этого делать. Мне просто так одиноко и…

Глубоко вздохнув, я обнимаю её за плечи и прижимаю к себе. Она прячет лицо у меня на груди, по нему бегут беззвучные слёзы. Мне больно видеть Инес такой расстроенной. Смерть Оуэна оставила пустоту в сердце каждого, кто его любил, но особенно в её. Время не лечит; оно просто учит человека жить с этой пустотой.

— Ничего страшного, — говорю я ей. — Ты устала. Санти плохо себя чувствует. А с уходом Оуэна… я понимаю. Я не виню тебя. Ты и твой маленький мальчик слишком важны для меня.

Она всхлипывает, прижимаясь ко мне, сжимая мою футболку. Пока я держу её, изо всех сил стараясь утешить, в глубине сознания