Секретарша для миллиардеров - Tommy Glub

— Как он? Что говорят?

Дима смотрит на меня, потом переводит взгляд на свои руки. На них тоже засохшая кровь.

— Еще оперируют, — голос у него глухой, безжизненный. — Пуля прошла по касательной через ребра, задела легкое и что-то в брюшной полости. Врачи говорят… говорят, он крепкий. Должен выкарабкаться.

Он вдруг хватает меня за плечи, притягивает к себе, утыкается лбом мне в плечо. Его трясет. Сильного, уверенного Диму трясет мелкой дрожью.

— Это я виноват, Лиза. Это я должен был идти первым. Я проверял комнату, а Павлович прятался в ванной. Он выскочил… Саша просто толкнул меня. Даже не думал. Просто шагнул под выстрел.

Я обнимаю его, глажу по спине, по спутанным волосам, не обращая внимания на кровь на его рубашке, которая теперь пачкает и мою одежду.

— Тише, тише… Ты не виноват. Никто не виноват, кроме того, кто стрелял.

— Если он умрет… — шепчет Дима, и голос его срывается. — Я не смогу, Лиза. Я без него не смогу. Он мне как брат. Ближе брата. И Настя… она только узнала его.

— Он не умрет, — говорю я твердо, заставляя себя верить в это. — Он не посмеет. Он обещал Насте купить новый набор Лего. Он обещал мне… — голос дрогнул, — что мы поговорим.

Мы сидим так, обнявшись, в пустом коридоре. Минуты тянутся, как часы. Я чувствую запах крови и антисептика, чувствую, как колотится сердце Димы.

И думаю о том, как странно устроена жизнь. Вчера я боялась, что они разрушат мой мир. Сегодня я боюсь, что мой мир разрушится без них. Без одного из них.

Внезапно двери операционной распахиваются. Выходит хирург в зеленом костюме, стягивая маску. Усталый, с темными кругами под глазами.

Мы с Димой вскакиваем одновременно.

— Доктор? — хрипит Дима.

Врач смотрит на нас, выдерживает паузу, которая кажется вечностью.

— Все в порядке, состояние стабильно, — говорит он наконец.

У меня подкашиваются ноги, и Диме приходится подхватить меня, чтобы я не упала.

— Операция прошла успешно, — продолжает хирург. — Пулю извлекли. Органы задеты, но не критично. Потеря крови большая, но мы все возместили. Сейчас он в реанимации, отходит от наркоза. Ближайшие сутки будут решающими, но прогноз благоприятный.

— К нему можно? — спрашиваю я.

— Нет. Только завтра утром, и то ненадолго. Ему нужен покой.

Врач уходит. Дима опускается обратно на стул, закрывает лицо руками и издает звук, похожий на всхлип. Смесь смеха и плача.

— Живой, — повторяет он. — Слышишь, Лиза? Живой.

Я сажусь рядом, беру его руку в свои. Ладонь у него липкая, но теплая.

— Теперь все будет хорошо, — шепчу я.

Но внутри все еще холодно. Я понимаю, что эта ночь изменила все. Игры кончились. И сомнения вместе с ними тоже.

Когда Саша откроет глаза, я больше не буду бегать. Я скажу им все. Скажу, что Настя — их дочь. Неважно, чья именно биологически. Потому что сегодня я поняла: они оба — ее отцы. Один готов был умереть за друга, второй готов был перевернуть мир ради нас.

— Поедем домой? — спрашивает Дима через какое-то время. — Тебе надо отдохнуть. И успокоить маму.

— Нет, — качаю головой. — Я не уеду. Я останусь здесь. Вдруг он проснется? Вдруг что-то понадобится?

— Тебя не пустят, Лиза.

— Я буду сидеть под дверью. Мне все равно. Я не оставлю его одного.

Дима смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда мы останемся вместе.

Он достает телефон, чтобы позвонить моей маме, а я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза, представляя лицо Саши. Его улыбку. Его глаза, когда он смотрел на Настю.

Глава 47

Ночь в больнице тянется бесконечно. Мы сидим на жестких пластиковых стульях, прижавшись друг к другу плечами. Тишина коридора нарушается лишь гудением ламп дневного света и редкими шагами дежурных медсестер.

Дима не спит. Он смотрит в одну точку на противоположной стене, и я чувствую, как напряжены его мышцы. Он все еще там, в той квартире, в моменте выстрела. Все еще винит себя.

— Выпей, — я протягиваю ему стаканчик с остывшим кофе из автомата. Гадость редкостная, но это единственное, что может хоть немного согреть.

Он берет стакан, его пальцы касаются моих. Ледяные.

— Спасибо.

— Тебе нужно поспать, Дима. Хоть полчаса.

— Не могу, — он качает головой, делает глоток и морщится. — Закрываю глаза и вижу, как он падает. Как кровь… — он замолкает, сжимая стаканчик так, что пластик хрустит. — Я должен был проверить ванную. Я, черт возьми, должен был знать.

— Перестань, — я беру его лицо в ладони, поворачиваю к себе. — Ты не ясновидящий. Ты спас нас. Вы оба спасли. Если бы не вы, эти люди добрались бы до Насти. Ты понимаешь это?

Он смотрит на меня, и в его глазах блестит влага.

— Я люблю его, Лиза. Как брата. Мы с детдома вместе, мы… мы одна семья. Если его не станет, часть меня умрет вместе с ним.

— Он не умрет, — твердо повторяю я. — Слышишь? Он сильный. И упрямый. Он не оставит нас сейчас, когда все только начинается.

Я кладу голову ему на плечо. Он обнимает меня, и так, в неудобной позе, под мигающей лампой, мы проваливаемся в тяжелое, поверхностное забытье.

Утро наступает резко. Меня будит звук каталки, которую везут по коридору. Шея затекла, спина ноет. Дима уже не спит — он стоит у окна в конце коридора, смотрит на рассвет.

Я подхожу к нему. Он умылся в туалете, смыл кровь с рук и лица, но на рубашке все еще остались бурые пятна — страшное напоминание о вчерашнем вечере.

— Врач еще не выходил? — спрашиваю я.

— Нет. Пересменка.

Мы ждем еще час. Самый длинный час в моей жизни. Наконец, двери реанимации открываются, и выходит тот же хирург, что оперировал ночью. Или другой? В зеленых костюмах и масках они все кажутся одинаковыми.

— Родственники? — спрашивает он, глядя в карту.

— Да, — отвечаем мы хором.

— Пришел в себя. Состояние стабильно тяжелое, но динамика положительная. Организм молодой, справляется.

— К нему можно? — Дима делает шаг вперед.

— На пять минут. Только тихо. И… — врач окидывает взглядом окровавленную рубашку Димы. — Найдите халат или накидку. Не пугайте пациента.

Медсестра выдает нам одноразовые халаты, бахилы и шапочки. Когда мы входим в палату, меня накрывает страх. Здесь пахнет лекарствами и чем-то стерильным, неживым. Пищат приборы, рисуя зеленые линии на мониторах.

Саша лежит на кровати, укрытый белой простыней до груди. Он кажется неестественно бледным, почти прозрачным на фоне подушки. Из-под простыни