Одно лето - Анна Эйч

сначала читается недоумение. Лёгкая складка между бровей выдаёт его собственническую жилку: хищнику не нравится, что кто-то трётся рядом с его добычей? Отлично, пункт «ревность» — есть.

— …Я не из тех, кто смотрит один и тот же фильм несколько раз, даже если он был очень хорош, — заканчиваю я свою красивую метафору и отстраняюсь от Тихона.

— Красиво, но неубедительно. — Нахал скалится своей безупречной улыбкой.

Я сижу на высоком стуле, а он заковывает меня в кольцо своих рук, ставя их на барную стойку по обе стороны от меня.

— Я не предлагаю тебе один и тот же фильм. Со мной у тебя будет целый кинотеатр впечатлений, детка.

— Самоуверенно, но неубедительно, — отвечаю уже более грубо, потому что своим напором он начинает раздражать.

Снова бросаю быстрый взгляд в сторону. Лицо Фила становится напряжённым. Он уже не просто задаёт немой вопрос: «Какого хрена?» — на его лбу уже красными буквами мигает «не подходи, убьёт!». О нет, драка двух мужчин за моё внимание — это, конечно, горячо, но совсем не то, что мне сейчас нужно.

Я обращаю приставания Тихона в свою пользу и решаю зайти ещё дальше, чтобы разозлить Филатова как следует.

— Хотя знаешь… — я выгибаюсь в спине и буквально упираюсь в грудь мужчины. — Если ты сможешь заставить меня кончить, не касаясь, я подумаю над твоим предложением.

— Не касаясь?

— Да, попробуй сделать это, пока я буду… — высвобождаюсь из-под его хватки, скользнув в сторону, — где-нибудь на пляже или на сцене…

— Как я это сделаю? — усмехается он, думая, что я шучу.

— Не знаю. Ты же обещал мне кинотеатр, а в кино возможно всё. — Подмигнув, я спешу скрыться в толпе и оказаться как можно дальше от назойливого внимания Тихона.

Надеюсь, он не пойдёт за мной. Я подкинула ему задачку, не решив которую он ко мне не подойдёт. И вся прелесть этого уравнения заключается в том, что его невозможно решить.

Блестяще, Кира. Ева бы оценила.

Ближе к сцене толпа становится всё гуще, и мне это на руку: вряд ли Тихон пойдёт выяснять детали моего предложения среди кучи людей. Я узнаю первые аккорды нашего номера и сосредотачиваю всё внимание на ребятах, начинающих шоу.

Как всегда, в темноте рождается истина. Светорежиссура имитирует рассвет в Париже 1482 года, а пространство заполняет звон колоколов, которые Демид, со скрежетом зубов, всё же смог воспроизвести, сделав их из толстой проволоки и плотной ткани. Колокола получились достаточно лёгкими, чтобы их можно было подвесить, но при этом достаточно утяжелёнными, чтобы добиться реалистичной траектории.

Улицы наполняются уличными артистами, ремесленниками и бедняками. Гера в роли уличного поэта-рассказчика прыгает по сцене, демонстрируя фееричное сальто, которое подвластно только ему. В музыку мы интегрировали несколько фраз из оригинального романа, и он, как сторонний рассказчик внутри спектакля, открывает рот под голос диктора, погружая гостей в историю.

«Триста сорок восемь лет, шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под звон всех колоколов в тройной ограде Сите, Университета и Города, бивших во всю мочь…»

Когда солнце окончательно вступает в свои права, улицы Парижа заливаются золотистыми лучами, и на сцену выходит она — черноволосая цыганка, слишком прекрасная для времени, где красота приравнивается к чёрной магии, слишком талантливая для мира, где женщина — предмет потребления мужчин.

Агата отлично справляется с ролью своенравной и свободной красотки, приковывая к себе внимание всех парижан, которыми невольно стали присутствующие в баре. Происходящее на сцене превращается в интерактивный спектакль, где зрители — уже часть шоу.

Я глубоко поглощена представлением, пока на мои бёдра не опускаются большие тёплые ладони.

— Объяснишь, почему этот Квазимодо тёрся о тебя? — раздражённый шёпот у самого уха запускает приятную дрожь по телу.

— Ты несправедлив, Тихон слишком красив для Квазимодо.

— Не заметил. — Его пальцы сильнее сдавливают мои бёдра, красноречиво сообщая о недовольстве их хозяина.

— А ты кто тогда? Феб? Красавец, капитан королевских стрелков и мужчина, которому всё даётся слишком легко в жизни?

— Он останется жив в романе?

— О да. У него будет всё замечательно, в отличие от остальной троицы.

— Тогда да, не планирую умирать в двадцать пять.

Я, хихикнув, легонько отталкиваю его задницей, но Филатов притягивает меня обратно и даже смещает руку на бедре ближе к разрезу.

— Так что это было? Какого хрена ты флиртуешь с ним?

— А что? Разве кто-то другой заявлял на меня права? — подначиваю, наслаждаясь опасной близостью его пальцев к месту, где оголены все провода.

— Мне кажется, мы договорились.

— До чего? Ты поставил мне условия, но даже не сказал, что я получу взамен, если выполню их.

Рука резко скользит под ткань моего платья и юркает прямо туда, где её уже давно ждут. Боже мой, как это приятно.

— Раз ты такая непонятливая, то слушай. — Без зазрения совести он порывисто притягивает меня к своему паху, крепко удерживая полной ладонью между ног. — С этой чёртовой секунды ты принадлежишь мне. Твоё безупречное, развратное тело могу и буду трахать только я — грязно, долго, без всякой пощады. Отныне я исполняю твои самые дикие фантазии. Моя голова будет каждый день зажата твоими сексуальными ножками, и только моё имя будет иметь значение на твоих губах. Для протокола…

Влад вводит в меня два пальца и почти приподнимает над землёй, заставляя сжаться и затаить дыхание.

— Я заявляю на тебя права, Кира Лазурская. И пока это лето не закончится, для тебя существую только я и мой член, а для меня — только ты и твоё сладкое тело!

Что-то внутри обрывается, и вместо ответа я заливаю его руку обжигающим согласием на это безапелляционное предложение, сжимаюсь вокруг пальцев, согревая холодный металл колец своим естеством. Дыхание ускоряется, изо рта вылетают нечленораздельные звуки, которые, слава богу, теряются среди гремящей музыки представления.

Я хочу ещё и ещё. Влад массирует меня, продлевая удовольствие; я трусь о него и сжимаю ноги, держусь только благодаря его звериной хватке.

— Давай уйдём, — полуживая, произношу я, поворачивая голову к нему.

— Нет, — довольный своей властью, сообщает он, обнажая часть зубов в оскале.

— Нравится заниматься этим на публике?

— Есть такое. — Он нетерпеливо кусает меня за ушко и проводит языком за ним. — Ты должна мне кое-что за свою развратную игру у бара с этим упырём.

— Да, — стону я, продолжая тереться о его пах задницей и всё ещё обливаясь соками удовольствия. — И что же?

— Назначь ему встречу у камня. Того самого, где я впервые доставил тебе удовольствие.

— Зачем? — голос предательски дрожит.

Влад выдёргивает