Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге

Кунео поднялся в рубку к Эгаре:

— Ваше приказание выполнил, capitano. Я потерял свою любовь, — сказал он после небольшой паузы. — А этот мальчик? Что потерял он?

Они посмотрели в сторону Макса, который стоял у релинга, глядя на воду, и, судя по всему, был где-то очень далеко.

Макс стал менее разговорчив, перестал играть на пианино.

«Постараюсь вас не разочаровать», — сказал он Эгаре. Интересно, что означало это «постараюсь»?

— Он потерял свою музу, синьор Сальваторе. Он заключил с ней пакт и отказался от нормальной жизни. А муза взяла и покинула его. И у него теперь нет вообще никакой жизни, ни нормальной, ни творческой. Вот он и ищет ее здесь, на природе.

— Sì, capisco[51]. Может, он недостаточно любил свою музу? Может, ему еще раз сделать ей предложение?

Интересно, могут ли писатели и в самом деле дважды жениться на своих музах? Может, им стоит устроить ритуальные танцы — голыми вокруг костра из виноградных лоз на какой-нибудь лесной поляне?

— А что они из себя представляют, эти музы? — спросил Кунео. — На кого они больше похожи? На кошек? У этих бесполезно клянчить любовь. Или на собак? Он не может вызвать чувство ревности у своей музы, если займется любовью с другой девицей?

Прежде чем Эгаре успел ответить, раздался голос Макса:

— Косуля! Смотрите — косуля в воде!..

И в самом деле — впереди, посредине канала, растерянно металась в воде то вправо, то влево молодая косуля. Увидев позади надвигающуюся прямо на нее баржу, она обезумела от страха.

Она то и дело пыталась выбраться на берег, но гладкие вертикальные стенки искусственного канала не давали ей возможности спастись из этой смертоносной воды.

Макс уже свесился за борт и пытался поймать выбившееся из сил животное спасательным кругом.

— Массимо! Перестань! Ты сам свалишься за борт!

— Но мы же должны ей как-то помочь! Сама она не выберется на берег! Она утонет!

Макс сделал петлю на конце троса и бросал ее в сторону косули. Но та испуганно шарахалась от нее, скрывалась под водой, снова выныривала.

Смертельный страх в глазах косули больно сдавил сердце Эгаре.

— Спокойно!.. — беззвучно умолял он бедное животное. — Спокойно! Доверься нам! Доверься нам!

Он застопорил ход, дал малый назад, но судно по инерции еще двигалось несколько метров.

Косуля уже барахталась рядом с ними справа по борту. Движения ее становились еще отчаянней, когда возле нее в очередной раз плюхалась спасательная петля. Коричневые глаза были широко распахнуты.

Потом она вдруг закричала.

Это был какой-то невнятный, но тонкий и жалобный звук. Это была предсмертная мольба.

Кунео молниеносно сбросил с себя рубашку и ботинки и уже готов был прыгнуть в воду.

Косуля продолжала кричать.

Эгаре лихорадочно соображал. Пристать к берегу? Может, удастся ухватить ее с той стороны и вытащить из воды? Он направил судно к берегу. Послышался скрежет днища о пологую береговую стенку канала.

А косуля все кричала и кричала отчаянным хриплым голосом. Движения ее становились все более вялыми и медленными, передние копыта тщетно пытались найти опору на берегу.

Кунео стоял в трусах у релинга. Видимо, он понял, что не сможет помочь косуле, пока берег недоступен и для него самого. А борта «Лулу» были слишком высокими, чтобы можно было снизу подать наверх бьющееся животное или вместе с ним вскарабкаться по штормтрапу.

Когда они наконец причалили, Макс с Жаном прыгнули на берег и помчались сквозь прибрежные заросли назад, к косуле.

Она между тем, оттолкнувшись от стенки, устремилась к противоположному берегу.

— Ну почему она не хочет, чтобы мы ей помогли? — пробормотал Макс. По его щекам бежали слезы. — Плыви сюда, сука! — хрипло заорал он в бешенстве. — Сюда, идиотка несчастная!

Им теперь не оставалось ничего другого, как стоять и смотреть.

Косуля хрипло скулила, пытаясь вскарабкаться на противоположную береговую стенку. Наконец, отчаявшись, она скатилась в воду.

Мужчины молча смотрели, как она, уже с трудом держа голову на поверхности, старалась поскорее отплыть от них как можно дальше. Этот жуткий взгляд, исполненный страха и недоверия, жег Эгаре как огонь.

Косуля крикнула еще раз, протяжно и отчаянно, и затихла. Потом скрылась под водой.

— О боже!.. Нет! Нет!.. — прошептал Макс.

Косуля вновь всплыла, голова ее была под водой, передние ноги подрагивали.

Светило солнце, мошкара плясала в воздухе, а где-то в чаще квохтала птица. Тело косули медленно повернулось в воде вокруг собственной оси.

Макс, с мокрым от слез лицом, соскользнул в воду и поплыл на другой берег.

Жан и Сальваторе молча смотрели, как он тащил за собой безжизненное тело. Подплыв к ним, он с неожиданной силой рывком приподнял узкое мокрое тело, так что Эгаре смог ухватить его и неимоверным усилием вытащил наверх.

Косуля пахла морской водой (близость устья), лесом и чужим, старым миром, оставшимся за пределами городов. Мокрая шерсть была жесткой, как щетка. Эгаре положил косулю на нагретую солнцем землю и, держа ее голову на коленях, втайне надеялся, что вот-вот произойдет чудо и косуля встрепенется, неловко встанет на подгибающиеся ножки и убежит в чащу.

Он гладил ее грудь, спину, голову, словно эти прикосновения могли разрушить чары смерти. Он чувствовал последние остатки тепла, уходящего из этого тела.

— Пожалуйста!.. — молил он шепотом. — Пожалуйста!

Коричневые, теперь уже матовые, погасшие глаза косули смотрели куда-то в сторону.

Макс перевернулся на спину и неподвижно лежал на воде, широко расставив руки.

Кунео стоял на палубе, закрыв лицо руками.

Все трое избегали смотреть в глаза друг другу.

27

Они в молчании плыли на юг по боковому каналу Луары, через Бургундию, под мощными готическими сводами вековых деревьев, осенявших канал. Некоторые виноградники казались бесконечными, тянулись чуть ли не до самого горизонта. Все утопало в цветах, даже шлюзы и мосты.

Они молча ели, молча продавали книги на пристанях и старались избегать друг друга. Вечерами они читали, рассевшись по своим углам, подальше друг от друга. Кошки растерянно бродили от одного к другому. Но даже они не могли вырвать их из этой добровольной самоизоляции. Ни их ласки, ни настойчиво-вопросительные взгляды, ни мяуканье не находили отклика.

Гибель косули разрушила триединый мужской союз. Теперь они опять порознь дрейфовали сквозь время, холод одиночества и тоску.

Жан долго сидел над разлинованной тетрадью своей будущей энциклопедии чувств, глядя невидящим взором в окно и не замечая, как небо сначала разгорается всеми цветами радуги, а потом медленно гаснет. Он словно искал и не находил брода в вязком потоке своих невнятных мыслей.

На следующий день вечером они прошли Невер и после короткой,