Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

Не впереди.

Позади.

И в этом тоже была новая правда.

Мост под водой был узким. Озеро доходило до колен, потом до бёдер. Вода тянула вниз, будто пыталась снять с костей усталость вместе с жизнью. Иногда под поверхностью мелькали тени. Детские ладони? Рыбы? Обрывки памяти?

Я не хотела знать.

На середине пути печати проснулись.

Сначала вода вокруг Тариэла вспыхнула серым. Потом из глубины поднялись тонкие цепи — прозрачные, как лёд. Они потянулись к его рукам, к ране, к сердцу.

Он выругался.

Леван рванулся вперёд, но я подняла руку.

— Стоять!

— Они его схватят!

— Они реагируют на драконью силу.

Цепи тянулись и к Левану тоже, но медленнее. Княжеская кровь, родовые печати, старые права — озеро узнавало их и ненавидело.

А ко мне цепи не шли.

Они ждали.

Я шагнула между Тариэлом и водой.

— Нет.

Цепи замерли.

— Он со мной.

Озеро ответило шёпотом:

«Драконы забирали».

— Эти не заберут.

«Драконы лгали».

Я посмотрела на Левана.

Он стоял неподвижно, вода тёмная до пояса, лицо белое.

— Да, — сказала я озеру. — Лгали. Молчали. Опаздывали. Но я не прошу простить их. Я прошу пропустить нас к ребёнку.

Тишина.

Потом цепи медленно ушли под воду.

Тариэл посмотрел на меня.

— Ты только что уговорила озеро не утопить нас?

— Не привыкай.

— Слишком поздно.

Он сказал это тихо.

Почти себе.

Леван услышал.

Я тоже.

Но никто не произнёс ни слова.

Башня оказалась входом.

Внутри пахло сыростью, камнем и старыми травами. Вода доходила до нижних ступеней, но выше было сухо — ненормально сухо для места, которое десятилетиями стояло в озере. На стенах виднелись детские рисунки: крылья, ладони, круги воды, маленькие фигурки у больших дверей.

Монастырь не утонул полностью.

Он спрятался.

Винтовая лестница вела вниз, под озеро.

Я шла первой, потому что метка светилась, указывая путь. Тариэл недовольно сопел за спиной, но спорить больше не пытался. Леван молчал так тяжело, что его молчание можно было нести в руках.

Внизу открывался длинный коридор.

По обеим сторонам — комнаты.

В первой стояли пустые кровати.

Маленькие.

Слишком маленькие.

Во второй — ржавые чаши, сломанные куклы, деревянные фигурки драконов с отломанными крыльями.

В третьей — стена с именами.

Не вырезанными.

Выцарапанными.

Детскими руками.

Тариэл подошёл ближе.

Провёл пальцами по одному имени.

Нана.

Нет.

Не имя его невесты.

Другое. Детское. Но всё равно он побледнел.

— Их было больше, чем она думала, — сказал он.

— Кто?

— Нана. Она искала двадцать три имени.

Леван смотрел на стену.

— Здесь больше сотни.

Я не могла говорить.

Каждое имя будто цеплялось за метку на моём запястье. Дети, которых назвали опасными. Дети, которых спрятали. Дети, которых потом, возможно, больше никто не искал.

В конце коридора была дверь.

Белая.

Не сгнившая.

На ней — знак ладони, крыла и воды.

Мой знак.

Метка Матери гнезда.

— Там, — прошептала я.

Дверь открылась сама.

Комната за ней была детской.

Самой страшной детской комнатой, какую я видела.

Чистая. Сухая. Аккуратная.

Маленькая кроватка у стены. Столик. Полка с деревянной лошадкой. На потолке — выцветшая роспись: дракон закрывает крылом младенца. В углу стояла колыбель.

И в этой чистоте было больше ужаса, чем в любой крови.

Потому что кто-то ухаживал за комнатой.

Ждал.

Или делал вид, что ждёт.

Леван прошёл к колыбели первым.

Не как князь.

Как человек, который боится увидеть то, что искал.

В колыбели лежало одеяло.

Маленькое. Белое когда-то, теперь пожелтевшее от времени. По краю шла синяя вышивка. Я подошла ближе, и ноги едва не подкосились.

На ткани было имя.

Не полностью сначала — петли нитей скрывала складка.

Леван протянул руку, но остановился.

Не смог.

Я взяла одеяло сама.

Ткань была холодной.

Как вода.

Я развернула край.

И прочитала вышивку вслух, потому что если бы промолчала, сердце разорвалось бы от тишины:

— Лука Орбелиани-Арагвели.

Леван закрыл глаза.

Тариэл тихо выругался.

А я стояла с детским одеялом в руках и понимала, что вся наша правда только что стала ещё страшнее.

Лука.

Наш Лука.

Мальчик, который боялся собственных пальцев.

Мальчик, который сказал «вода».

Мальчик, которого Тамара слышала под водой.

Он был не просто ребёнком боковой ветви.

Не просто спрятанным драконёнком.

На одеяле стояли два имени.

Орбелиани.

Арагвели.

Кровь Тамары.

Кровь Левана.

Я прижала одеяло к груди, и метка вспыхнула так ярко, что стены комнаты ответили серебряным светом.

Из угла донёсся шёпот.

Не детский.

Старый.

Водяной.

— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.

Глава 21 Украденная кровь

Глава 21 Украденная кровь

— Наконец-то, — сказал кто-то из темноты. — Мать украденного наследника пришла.

Голос был не старческий и не молодой.

Он шёл отовсюду сразу: из стен, из воды за камнем, из маленькой колыбели, где лежало одеяло с вышитым именем Луки. В нём было столько сырости, тишины и ожидания, что мне показалось — говорит сам утонувший монастырь.

Я прижала одеяло к груди.

Лука Орбелиани-Арагвели.

Два имени.

Два рода.

Две крови, которые кто-то соединил, разорвал и спрятал под водой, будто ребёнок был не живым существом, а уликой.

Леван стоял рядом и смотрел на вышивку так, будто эти синие нити обвились вокруг его горла.

— Это невозможно, — сказал он.

Слова прозвучали глухо.

Не как отрицание.

Как мольба.

Тариэл медленно повернулся к тёмному углу комнаты, откуда тянуло холодом.

— Покажись.

— Всё ещё приказываешь мёртвым, Месхи? — ответил голос.

Тариэл вздрогнул.

Я увидела это.

Короткое, почти незаметное движение. Но для него — слишком явное.

— Ты знаешь его? — спросила я.

Он не ответил.

Из угла выступил свет.

Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру — прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди — знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.

— Хранительница? — прошептал Леван.

— Последняя, — ответила женщина. — И первая могила этого дома.

Монастырь вздохнул вокруг нас.

За стенами тихо колыхнулась вода.

Я заставила себя поднять подбородок.

— Кто вы?

— Меня звали Саломе. Когда-то я принимала здесь детей, которых роды не хотели признавать, а Совет — показывать миру. Смешанная кровь. Незаконные ветви.