Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

— Какую?

Лекарь прошептал:

— «Вода не отдаёт то, что дом спрятал».

В Шавцихе дождь начался после полудня.

Не сильный. Тонкий, холодный, настойчивый. Он стекал по чёрным стенам крепости, смывал копоть после пожара, собирался в трещинах двора и тихо звенел в пробудившемся фонтане. Дом слушал дождь с таким вниманием, словно каждая капля приносила новость из прошлого.

Я сидела в комнате Тамары над дневниками.

После ссоры с Тариэлом хотелось спрятаться.

Глупо, конечно. В Шавцихе не спрячешься по-настоящему: стены слышат, пол помнит, двери скрипят с таким видом, будто осуждают. Но восточная башня хотя бы не задавала вопросов вслух.

Передо мной лежали тетради Тамары. Часть я уже читала. Часть нашла только утром — за тайной панелью в ножке письменного стола. Шавцихе сама подсказала: долгим, нетерпеливым стуком в дереве, пока я не сообразила провести пальцами по резному узору.

Теперь на столе было семь тонких дневников.

И один — перевязанный синей лентой.

Я не сразу решилась открыть его.

Не потому что боялась тайн. После Совета, источника, яда, пожара и ссоры с умирающим драконом страх перед чернилами казался роскошью.

Но синий цвет…

Слишком похож на ту печать, о которой говорил Темур. На отчёт лекаря. На то, что Тамара успела бросить в фонтан перед тем, как Кетеван выжгла её из собственной жизни.

Я коснулась ленты.

Шавцихе тихо вздохнула.

— Это важно? — спросила я.

Дом ответил каплей воды внизу.

Да.

Я развязала ленту.

На первой странице не было даты.

Только одна строчка:

«Если я забуду — пусть дом помнит».

У меня похолодели пальцы.

Я начала читать.

«Сегодня я поняла, почему женщины в нашем мире так часто молчат. Не потому что им нечего сказать. Потому что правду нужно не только произнести — её должен кто-то принять. А если рядом нет никого, кто готов принять, правда возвращается внутрь и начинает гнить».

Я закрыла глаза.

Тамара.

Тихая, покорная, удобная Тамара, которую все считали слабой.

Как же много в ней было невысказанного огня.

Я читала дальше.

Записи шли неровно. Где-то — сухие факты: даты, имена лекарей, странные изменения в источнике. Где-то — обрывки боли.

«Я не сказала Левану сегодня. Он был уставший. Рядом сидел его дядя. Они говорили о северной границе. Я вошла, и оба замолчали. Почему я каждый раз чувствую себя просьбой, которая мешает важным делам?»

Дядя.

Я задержалась на слове.

В прошлом воспоминании у Левана был советник в тени. Мужчина с перстнем. Но лицо скрывалось. Дядя? Глава старшей ветви? Или Тамара просто писала о ком-то другом?

Я перелистнула.

«Кетеван снова была во дворце. Она положила руку на мой живот и сказала: „Вы бледны, княгиня. Надеюсь, это не дурной знак“. Я не говорила ей. Никто не знал. Никто, кроме лекаря. Откуда она смотрела именно туда?»

Сердце начало биться чаще.

Нет.

Не может быть.

Я перевернула ещё страницу.

Чернила здесь были размазаны, будто Тамара писала мокрыми пальцами.

«Я беременна».

Всего два слова.

И между ними — целая жизнь, которую у неё украли.

Я сидела неподвижно.

Ни слёз. Ни крика.

Только пустота, такая глубокая, что в ней было слышно, как дождь бьётся о стекло.

Тамара была беременна.

Не «могла быть». Не «лекарь ошибся». Не очередная ложь Совета.

Она сама знала.

Она писала это своей рукой.

Я провела пальцем по строке, осторожно, будто могла причинить боль бумаге.

— Бедная ты, — прошептала я. — Бедная, сильная, одинокая ты.

Дальше записи стали короче.

«Я хотела сказать Левану. Он не пришёл».

«Я хотела сказать утром. Кетеван была у него».

«Я хотела сказать после Совета. Его мать сказала, что слабые женщины часто выдумывают болезни, чтобы удержать мужа дома».

«Я хотела сказать. Я хотела. Я хотела».

На этой странице бумага была испещрена одной фразой.

Десятки раз.

Я хотела.

И ни разу — я смогла.

Меня начало трясти.

Не от того, что Тамара молчала.

А от того, что я понимала её слишком хорошо.

Сколько раз женщина собирается сказать правду, а потом видит усталое лицо мужчины, его занятость, чужую женщину рядом, холод семьи — и откладывает себя на потом?

Потом.

Завтра.

Когда будет удобнее.

Когда не будет гостей.

Когда он будет добрее.

Когда я стану смелее.

А потом кто-то приходит ночью и забирает уже не только голос.

Ребёнка.

Я раскрыла следующую страницу.

«Сегодня кровь пошла до рассвета. Лекарь сказал — угроза. Левану не сообщили. Я просила. Иосеб опустил глаза. Я поняла: он боится не за меня».

Ещё страница.

«Я слышала плач. Все говорят, ребёнок умер. Но мёртвые дети не плачут за стеной».

Я резко встала.

Стул упал.

Шавцихе вздрогнула.

— Что значит за стеной?

Дом не ответил.

Только дождь усилился.

Я снова наклонилась к дневнику.

«Мне дали отвар. Я спала. Когда проснулась, живота больше не было. В комнате пахло мокрым камнем и гранатом. На столе лежало заключение: выкидыш. Тело не найдено. Как можно не найти тело ребёнка, если он умер в моей комнате?»

Я зажала рот рукой.

Нет.

Нет.

Нет.

«Я не верю. Дом тоже не верит. Вода в чаше дрожит каждую ночь. Я слышу его иногда. Маленький. Далёкий. Будто плачет под водой».

Под водой.

Я схватила дневник и бросилась к двери.

В коридоре едва не столкнулась с Тариэлом.

Он стоял, опираясь плечом о стену, бледный, злой и явно не должен был ходить. Повязка под тёмной рубашкой проступала неровным пятном, губы были сжаты.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула я. — Тебе нельзя вставать.

— Я тоже рад тебя видеть.

— Тариэл.

Он посмотрел на дневник в моих руках.

Ссора повисла между нами. Не ушла. Не исцелилась. Просто отступила в тень, потому что новая боль оказалась больше.

— Что ты нашла?

Я не хотела плакать.

Правда.

Но голос всё равно сорвался.

— У Тамары был ребёнок.

Его лицо изменилось.

— Ты уверена?

Я протянула дневник.

Он взял его осторожно. Читал быстро. С каждым словом мрачнел. Потом закрыл тетрадь и очень тихо сказал:

— Прости.

Одно слово.

Не за себя.

Не вместо Левана.

Просто потому что кто-то должен был сказать это женщине, чью боль снова вытащили из мёртвой тишины.

И именно поэтому у меня защипало глаза.

— Не надо сейчас быть добрым, — сказала я. — Я не выдержу.

Тариэл отвёл взгляд.

— Я редко бываю добрым. Можешь