Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали.

Слишком много было между нами невысказанного: его обвинение, моя жестокость, Нана, Леван, защита и клетка. Но сейчас я вдруг поняла: близость не всегда начинается с красивого признания. Иногда — с того, что человек стоит рядом с твоей болью и не пытается сделать её меньше словами.

— Тамара слышала ребёнка под водой, — сказала я.

Тариэл резко поднял глаза.

— Под водой?

— Да.

— В дневнике есть место?

— Пока нет. Но дом знает.

Шавцихе ответила глухим стоном.

Не здесь.

Не в башне.

Внизу.

В зале очага.

Мы спустились вместе. Медленно, потому что Тариэл упрямился и делал вид, что ему не больно, а я делала вид, что верю, чтобы не толкнуть его обратно в постель.

У очага сидела Мариам.

Одна.

Перед ней на полу лежал кусок угля. Девочка рисовала прямо на каменной плите. Лицо у неё было белым, глаза — широко раскрытыми, будто она смотрела не на рисунок, а сквозь него.

— Мариам? — позвала я.

Она не ответила.

Рука двигалась сама.

Уголь скрипел по камню.

Сначала я увидела круги воды. Потом — башню. Узкую, старую, с обломанной крышей. Вокруг неё расходились волны. Из воды торчал крест или шпиль, искривлённый, как сломанный палец. Рядом девочка нарисовала маленькое окно. В окне — точка света.

Тариэл застыл.

— Нет, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Ты знаешь это место?

Он не ответил.

Мариам провела углём ещё одну линию — мост, уходящий под воду.

Потом подняла голову.

Глаза у неё были не её.

Слишком старые.

Слишком мокрые.

— Там холодно, — сказала она. — Но ребёнок не плачет больше. Его убаюкали камни.

У меня сердце сжалось.

— Какой ребёнок?

Мариам посмотрела на меня.

— Твой.

Это слово ударило так, что я отступила.

Мой?

Нет.

Не мой.

Тамары.

Левана.

Украденный.

Но тело, сердце, метка — всё во мне отозвалось так, будто это слово было правдой.

Мой.

Я опустилась рядом с ней на колени.

— Он жив?

Мариам моргнула.

Её глаза снова стали детскими. Испуганными.

— Я не знаю. Там много воды. Много мёртвых. Они все шепчут одновременно.

Тариэл подошёл ближе, тяжело опираясь на стену.

— Это Утонувший монастырь.

Я подняла голову.

— Что?

— Старый монастырь у Чёрного озера. Когда-то там прятали детей смешанных драконьих родов. Потом Совет объявил место заражённым, плотину открыли, монастырь ушёл под воду. Осталась только верхняя башня.

— Почему ты сказал «нет», когда увидел рисунок?

Он не сразу ответил.

— Потому что Нана искала это место.

Имя снова вошло между нами.

Но на этот раз я не почувствовала ревности.

Только страх.

— Она тоже расследовала детей?

— Да.

Тариэл смотрел на рисунок, и в его лице было такое выражение, будто старая могила вдруг открылась у него под ногами.

— Она говорила, что под водой спрятаны имена тех, кого Совет стёр. Я не поверил до конца.

— А теперь?

Он посмотрел на дневник в моей руке.

— Теперь думаю, что она умерла не только из-за того, что видела трещины источников.

В главном зале раздались шаги.

Леван вошёл мокрый от дождя, с дорожной грязью на сапогах, с лицом, которое я не сразу узнала. Он выглядел так, будто за несколько часов постарел на десять лет.

В руке у него был сложенный лист.

За ним стояли двое его людей.

Он увидел меня. Дневник. Рисунок на полу. Тариэла у стены.

— Ты уже знаешь, — сказал он.

Я поднялась.

— Да.

Леван закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них не осталось прежней княжеской холодности. Только ужас.

— Тамара…

— Не надо.

— Я не знал.

Слова прозвучали почти беззвучно.

И я вдруг устала.

Так сильно, что не осталось даже злости.

— Я знаю.

Он вздрогнул.

Наверное, ожидал удара.

А я просто больше не могла бить человека тем, что он уже начал понимать сам. Это не было прощением. Прощение — светлее. Это было что-то другое: признание, что его боль тоже существует, но я не обязана становиться для неё лекарством.

— Лекарь сказал, что ребёнка забрали, — произнёс Леван. — Что Тамара повторяла: вода не отдаёт то, что дом спрятал.

Мариам тихо коснулась рисунка.

— Дом, который утонул.

Леван посмотрел вниз.

На башню.

На воду.

На маленькое окно со светом.

Его лицо стало мёртвенно-бледным.

— Утонувший монастырь.

Тариэл кивнул.

— Значит, знаешь.

— Все знают легенду.

— Не все знают, что туда всё ещё ходят те, кто не хочет быть найден.

Я посмотрела на обоих.

— Мы поедем туда.

Леван сразу сказал:

— Да.

Тариэл одновременно:

— Нет.

Они посмотрели друг на друга.

Я почти рассмеялась, но звук застрял где-то в груди.

— Замечательно. Два дракона, два противоположных приказа, и оба почему-то забыли, что я не спрашивала разрешения.

Тариэл сжал челюсть.

— Ты едва держишься после источника.

— Ты едва держишься после яда.

— Поэтому я знаю, о чём говорю.

— Нет, ты снова пытаешься решить, где мне опасно.

Леван тихо произнёс:

— Тамара, там может быть ловушка.

Я повернулась к нему.

— Там может быть ребёнок.

И всё.

После этих слов спор закончился.

Потому что ни один из них — ни бывший муж, ни дракон-изгой — не смог сказать, что это недостаточная причина.

Мариам снова взяла уголь.

Рука у неё дрожала.

Она нарисовала под башней маленький круг.

А внутри круга — имя.

Не полностью.

Только первые буквы.

«Лу…»

Лука?

Лука сидел в дверях, сонный, в одеяле, и смотрел на рисунок огромными серебристыми глазами.

Он вдруг заплакал.

Тихо.

Беззвучно.

Как будто узнал место, в котором никогда не был.

Я присела перед ним.

— Лука?

Он поднял дрожащую руку и коснулся рисунка.

— Во… да, — прошептал он.

Первое новое слово после имени Левана.

Вода.

Шавцихе вздрогнула.

Мариам посмотрела на меня и сказала уже своим голосом, но очень тихо:

— Ребёнок Тамары там. В доме, который утонул.

Глава 20 Утонувший монастырь

Глава 20 Утонувший монастырь

К Чёрному озеру мы выехали до рассвета.

Шавцихе провожала нас дождём.

Он не лил — висел в воздухе тонкой ледяной пылью, оседал на волосах, на плащах, на чёрных камнях двора. Дом молчал, но я чувствовала его тревогу. Она шла по стенам, как боль