Мой ласковый зверь - Юлия Мош

врача и давнего друга, прозвучал четко, но с легкой, еле уловимой дрожью тревоги. — Глеб, ты в больнице. Ожоги второй степени, довольно обширные, на руках, груди, лице. Плюс надышался дыма. Лежи спокойно. Сейчас тебе ввели сильное обезболивающее, не сопротивляйся ему. Лиза... - прохрипел я, и этот звук был больше похож на хрип раненого зверя, чем на человеческий голос. Горло горело, словно по нему прошлись раскаленным железом, каждое слово давалось с неимоверным трудом, цеплялось за драные голосовые связки, обжигало. Моя девочка. Что с ней? Как она это переживет? Едет. Скоро будет. — Голос Павла стал мягче, успокаивающе. — Игорь послал за ней машину. Она проигнорировала всё, даже запрет. А вам нужен покой. И абсолютное восстановление сил, Альфа. Но какой покой, когда мой мир рушится? Когда воспоминания нахлынули, словно волны цунами, обрушиваясь на и без того измученный мозг, причиняя боль не меньшую, чем ожоги. Я успел вытащить троих рабочих из огненного ада, их крики до сих пор звучали в ушах. Полез за четвертым, который, как мне показалось, был под обломками, его слабый стон донесся сквозь пламя. И в этот момент потолок рухнул. Помню только оглушительный удар, обжигающий жар, резкую, пронзительную боль, а затем — темнота, безмолвие, падение в бездну. И еще помню — запах. Перед пожаром. Не просто горящий пластик или дерево, что было бы логично. Запах бензина. Едкий, химический, бьющий в ноздри. И... что-то знакомое. Чей-то особый, ни с чем не сравнимый запах, который я точно знал, но в хаосе последних мгновений не мог вспомнить. Охотничий инстинкт, инстинкт Альфы, кричал о засаде, о подвохе, о предательстве. Зверь внутри меня, раненый и обгоревший, рычал от беспомощности и ярости. Дверь распахнулась с треском, который отдался эхом в моей голове, словно рушащаяся стена. Лиза. Моя Лиза. Она влетела в палату, словно вихрь, ворвавшийся в стерильное пространство, ее присутствие было таким желанным, таким настоящим. В свадебном платье, которое теперь казалось мне траурным саваном, с наброшенным сверху старым, темным пальто, растрепанная, бледная, как смерть. Она хромала, но шла быстро, не обращая внимания на боль, на мои ожоги, на строгий взгляд Павла. Её глаза были полны ужаса, словно у загнанного зверька, но в то же время бесконечной решимости.

— Глеб! — она упала на колени рядом с кроватью, игнорируя протесты Павла, который пытался пробурчать что-то о стерильности. Схватила мою руку, осторожно, с какой-то неземной нежностью, словно боясь причинить ещё большую боль. — Ты жив... слава богу ты жив... Я так испугалась! Я с трудом повернул голову, каждый мускул лица отзывался острой болью. Разглядел её лицо сквозь пелену заплаканное, бледное, с дорожками от слез, которые мерцали в тусклом свете палаты, но в её глазах, несмотря на ужас, горел огонек надежды, любви, отчаяния.

Не плачь… прохрипел я, силясь поднять ослабевшую руку к её лицу, чтобы утешить, стереть эти соленые дорожки, но она тут же перехватила мою ладонь, прижала к своей горячей щеке, и это прикосновение было самым прекрасным лекарством, исцеляющим душу.

Как я могу не плакать?! — всхлипывала она, её голос дрожал от пережитого страха, от потрясения. — Мне сказали, что ты….. что там взрыв был, что тебя едва-едва вытащили! Глеб, ты мог погибнуть! Ты мог меня оставить! Оставить одну в этом мире!

Но не погиб. — я пытался вложить в эти слова всю свою силу, всю уверенность, которую чувствовал, каждый раз глядя на нее. Я пытался улыбнуться, но обожженное лицо не слушалось, а губы не хотели складываться в привычную, успокаивающую улыбку. — Вернулся к тебе. Обещал же. Всегда возвращаться. Я всегда возвращаюсь к своей паре. К своей Лизе.

Она осторожно положила голову мне на грудь, боясь причинить боль моим обожженным рёбрам, всем моим ранам. Плакала тихо, беззвучно, лишь её плечи вздрагивали, словно от невидимых ударов. Я гладил её по волосам здоровой рукой, вторая была забинтована, завернута в стерильные повязки, словно мумифицированная лапа. Её волосы пахли дождем и ванилью. и этот запах был для меня кислородом, возвращающим к жизни. к реальности. Елизавета Андреевна, простите, но вам нельзя долго находиться здесь. — мягко, но настойчиво сказал Павел, входя в палату. Его голос был полон сочувствия, но и твердой решимости врача, который должен блюсти порядок. — Глебу Викторовичу нужен полный покой. И абсолютная стерильность. А вы, простите, с улицы. Я останусь. — твердо заявила Лиза, поднимая заплаканное лицо, её глаза, хоть и красные, горели непоколебимой решимостью, которую не смог бы сломить ни один Альфа. — Здесь. Рядом с ним. И никакие врачи меня не прогонят. Я его пара.

Но... - начал было врач. пытаясь возразить, его брови сошлись на переносице. Павел, оставь её. — попросил я. Мой голос звучал слабо, но в нём звенела не только сила Альфы, но и глубокая, личная потребность. — Мне легче, когда она рядом. Мне нужно знать, что она здесь. Это моя пара. Мой якорь. Врач покачал головой, но спорить не стал, он понял. Он принёс Лизе удобное кресло, которое она тут же придвинула вплотную к моей кровати, так близко, что наши руки могли постоянно касаться, а я чувствовал её тепло. Всю ночь она не спала, её глаза, красные от слез и усталости. были прикованы ко мне. Она держала меня за руку. нежно поглаживала по пальцам, успокаивая своей любовью, своим незримым теплом, своим присутствием. Я чувствовал себя не один.

— Лиза, поспи. — попросил я утром, видя глубокие синяки под её глазами, её бледное, измученное, но такое родное лицо. — Ты измотаешь себя. А мне нужен полноценный период восстановления. Мне нужно, чтобы ты была сильной. — Не могу. — она покачала головой, её длинные, русые волосы шёлковым водопадом рассыпались по плечам. — Вдруг тебе что-то понадобится? Вдруг тебе будет больно? Вдруг ты снова позовешь меня? Я хочу быть здесь для тебя. Всегда.

— Мне нужно, чтобы ты отдохнула. — настаивал я, чувствуя, что её измождение заражает меня, а её решимость не дает покоя. — Ложись сюда, рядом. Здесь хватит места для нас двоих. Рядом со мной. — На больничную кровать? — она удивилась, её глаза широко распахнулись, в них плескалось сомнение. — Глеб, тебе же будет неудобно... Я же большая, неуклюжая.

— Ложись. — повторил я, и в моём голосе проскользнула властная нотка Альфы, которая не терпела возражений. — Это приказ. Иди ко мне, моя девочка. Мне нужно чувствовать тебя. Она неуверенно легла рядом, устроившись на самом краю, боясь потревожить меня, боясь причинить мне даже малейшую боль. Я обнял её здоровой рукой, притянул ближе, почувствовал её тепло,