Сплошная непредсказуемость - Кендалл Райан

Ладно, вот это я, пожалуй, смогу. В сборе разведданных я хорош.

Закипает чайник. Я наливаю чай, забираю шоколад из ящика и неловко замираю у изножья ее кровати, пока Эмми наблюдает за мной еще более округлившимися глазами.

— Можно…? — Я неловко указываю на свободное место рядом с ней.

— Ты хочешь лечь ко мне в кровать?

— Ты сказала, помогает не быть одной.

— Я не думала, что ты правда… — Она замолкает. Сглатывает. — Да. Ладно. Ты можешь… да.

Я скидываю обувь. Колеблюсь секунду, затем забираюсь на кровать и сажусь, прислонившись к изголовью, прямой как палка, абсолютно не понимая, куда девать руки и ноги.

Эмми смотрит на меня так, будто я только что показал фокус.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. Просто… — Она качает головой. — Спасибо. За чай. И за грелку. И за… — Она показывает на меня, на кровать, на всю эту ситуацию. — За это.

— Тебе больно.

— Да, но большинство парней просто… не знаю. Оставили бы меня в покое. Сказали бы выпить обезболивающее и потерпеть.

— Это глупо. Тебе явно плохо.

— Это просто спазмы, Крю. Я же не умираю.

— Тебе больно, — говорю я. — Это имеет значение.

Эмми долго смотрит на меня, и на ее глаза наворачиваются слезы. О нет. Не надо… я не хотел…

— Извини. — Она вытирает лицо рукавом моего худи. — Гормоны. Когда я в таком состоянии, я плачу от всего подряд. Вчера я плакала над рекламой. Про бумажные полотенца.

— Все в порядке.

— Это стыдно.

— Вовсе нет. — Я колеблюсь, затем протягиваю руку и убираю прядь волос с ее лица. — Тебе не нужно стесняться меня.

Она сквозь слезы смеется.

— Это ты сейчас так говоришь. Подожди, пока я не начну плакать из-за бумажных полотенец.

— Они были очень впитывающими?

— Невероятно впитывающими, Крю. Они впитали пролитый сок секунды за две. Но я заплакала не поэтому. В рекламе был такой пухленький, счастливый малыш, это он пролил сок, и… — Она прерывисто вздыхает. — И тут я начала думать о том, что тоже хочу так когда-нибудь. Пухлого малыша, устраивающего бардак у меня на кухне. Семью. А потом я начала думать о том, что мне двадцать семь и я одна…

Она плотнее кутается в одеяло.

— А потом я стала думать о том, что даже не могу удержать настоящего парня, и, может, со мной что-то не так, и, может, меня слишком много или слишком мало, или… — Ее голос ломается. — И вот я уже сижу на диване и рыдаю из-за бумажных полотенец, детей и всей своей жизни, и не могу остановиться. Мысль просто… захватила меня. Подмяла под себя весь мой мозг.

В груди что-то сжимается.

— Я знаю, каково это, — тихо говорю я. — Когда мысли захватывают контроль.

Эмми поднимает на меня заплаканные глаза.

— Правда?

— Мой мозг делает это постоянно. Закручивает спираль. Берет какую-то мелочь и превращает в катастрофу. — Я замираю, пытаясь подобрать правильные слова. — Это выматывает.

— Да, — она шмыгает носом. — Еще как.

Мы ненадолго замолкаем. Откуда-то из квартиры мяукает Мерфи, оскорбленный тем, что дверь спальни закрыта.

— Я просто всегда думала, что к этому возрасту у меня все уже сложится, понимаешь? — говорит Эмми. — Мои родители поженились в двадцать три. Мама была беременна Гэвином в двадцать пять. А мне почти двадцать восемь, и самое близкое к отношениям, что у меня есть, — это договорные обязательства с подпунктами — Подпункты проработаны очень тщательно.

Она смеется — неожиданно и со слезами на глазах.

— Это уж точно.

Снова тишина. Она теребит нитку на одеяле, не смотря на меня.

— Крю?

— Да?

— Ты когда-нибудь хотел этого? Детей. Жену. Семью.

Вопрос бьет под дых.

Хочу ли я детей? Я никогда не позволял себе думать об этом. Детям нужна стабильность. Терпение. Умение быть рядом, быть мягким и эмоционально открытым. Детям нужно, чтобы вы не вздрагивали от неожиданных прикосновений, не испытывали потребности проверять замки по четыре раза перед сном и не срывались в пике наихудших сценариев каждый раз, когда что-то идет не по плану.

Детям нужно, чтобы вы были тем человеком, каким я себя никогда не считал. А жена? Ну, может быть. Может, когда-нибудь, но я совершенно не готов быть чьим-то мужем.

— Не знаю, — признаюсь я. — Никогда не думал, что из меня выйдет что-то путное.

— Почему?

— Потому что я… — Я неопределенно указываю на себя. — Это я. Я не особо приспособлен для семейной жизни.

Эмми наклоняет голову, разглядывая меня.

— Ты нашел мою грелку меньше чем за две минуты. Сделал мне чай, хотя я не просила. Ты добровольно сидишь на моей кровати, хотя я знаю, что от этого у тебя в голове, наверное, все зудит, потому что на этот случай нет никаких протоколов.

— Протокола на этот случай точно нет.

— И тем не менее ты здесь. — Она протягивает руку и нежно касается моей ладони.

Эти слова проникают глубоко внутрь, туда, куда я никого не пускаю. Я вспоминаю свое детство — череду приемных семей, нестабильность, неуверенность в том, где я окажусь и с кем буду. Я думаю о том, как яростно защищала бы любого ребенка от подобных переживаний.

— Может быть, — говорю я и с удивлением понимаю, что почти не кривлю душой. — Я никогда толком не позволял себе думать об этом.

— Почему?

— Потому что хотеть чего-то — опасно, — слова вырываются быстрее, чем я успеваю их остановить. — Когда ты чего-то хочешь, это могут отнять. Проще ничего не хотеть.

Эмми долго молчит.

— Это очень грустно, Крю.

— Знаю.

— Ты заслуживаешь того, чтобы чего-то хотеть.

Я смотрю на нее — небрежный пучок, мое украденное худи, еще не высохшие слезы на щеках — и думаю обо всех вещах, которых начал хотеть с тех пор, как она въехала.

— Может быть, — повторяю я.

Эмми сжимает мою руку.

— Иди сюда, — говорю я, и слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Что?

— Ты сказала, что тебе помогает, когда ты не одна. И нам все равно нужно обниматься. Так что давай… — Я неловко машу рукой. — Устраивайся поудобнее.

Она двигается медленно, будто ждет, что я передумаю. Но я не передумываю. Я сползаю чуть ниже, поправляю подушки, и вот Эмми уже прижимается к моему боку, держа грелку у живота и положив голову мне на грудь, а моя рука обнимает ее… и…

Это совсем другое.

Это не обязательные объятия с таймером и четкими правилами, куда класть руки. Это она, свернувшаяся калачиком рядом со мной в постели. Ей больно. На ней