Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

А я?

Я решил, что стал великим. Решил, что могу вытирать об нее ноги, менять на молодую шлюху и грабить собственных детей. Я сам, своими собственными руками открыл дверь этой хищнице Ольге, спустил на нее миллионы, потерял склады, дом, уважение людей и остался у разбитого корыта в вонючем бараке.

Я полез во внутренний карман куртки, надеясь найти хоть окурок.

Пальцы нащупали плотный, шершавый кусочек картона.

Я вытащил его на свет.

Это была старая, пожелтевшая по краям фотография двадцатилетней давности. Мы с Лизой на нашем первом участке земли. Ей здесь двадцать пять, мне двадцать шесть. Она в простом ситцевом сарафане, босиком, с растрепанной косой, смеется, прижимаясь к моему плечу. Ее глаза на снимке светились такой безграничной, чистой, абсолютной любовью, какую можно встретить лишь раз в жизни.

И этот снимок я сам растоптал ради дешевого золотого браслета и фальшивых вздохов городской девицы.

— Господи… — хриплый, надрывный стон вырвался из моей груди. — Что же я наделал… Что же я натворил…

Слезы хлынули из моих глаз горячим, жгучим потоком.

Я прижал старую фотографию к губам, упал лицом на грязный, пахнущий пылью матрас и зарыдал в голос.

Я выл, как раненый зверь, кусая кулаки, чтобы не закричать на весь барак. Меня колотила крупная, непрекращающаяся дрожь.

Давид Светлов не крал мою жизнь. Он просто подобрал алмаз, который я, слепой и глупый дурак, выбросил в придорожную грязь, и вставил его в царскую корону.

А я остался на дне. В темноте. В ледяном одиночестве, из которого для меня больше не было выхода. Мое горе луковое обратилось в вечный, несмываемый позор.

Глава 32

Начало марта принесло в Красный Яр долгожданную, пьянящую оттепель. С крыш весело, звонко забарабанила первая капель, снег на холмах осел, потемнел, а воздух наполнился густым, живительным ароматом сырой сосновой коры, талой воды и пробуждающейся земли.

Каждую субботу мы всей семьей приезжали на восточную окраину села, где на сорока гектарах бывших совхозных земель развернулась грандиозная стройка.

Здесь кипела работа. Десятки мощных экскаваторов, автокранов и бетономешалок двигались по территории со слаженностью идеального часового механизма. Фундаменты трех основных корпусов реабилитационного центра «Светлый путь» были уже залиты, и прямо на наших глазах бригады строителей возводили мощные каркасы из клееного кедрового бруса. В воздухе стоял потрясающий, рабочий дух: пахло свежими сосновыми опилками, схватившимся бетоном, сварочным дымом и морозной свежестью весеннего леса.

Я шла по деревянным настилам стройплощадки в легком демисезонном пальто и яркой белой защитной каске, надетой поверх свободно распущенных каштановых волос.

Рядом со мной шел главный инженер проекта — седовласый, интеллигентный Виктор Павлович. В руках он держал планшет с чертежами лечебного крыла. За нами неотступно следовал Давид. Он был в удобной рабочей куртке, без капли пафоса, но с тем спокойным, хозяйским вниманием, с которым создаются великие дела.

— Елизавета Дмитриевна, посмотрите сюда, — Виктор Павлович указал карандашом на план второго этажа. — Здесь по проекту заложены физиотерапевтические кабинеты. Архитекторы предлагают сделать окна на северную сторону, чтобы снизить нагрев летом.

Я внимательно изучила чертеж, приложив палец к контуру палат:

— Категорически не согласна, Виктор Павлович. Для пациентов, восстанавливающихся после тяжелых травм и инсультов, утреннее солнце — это естественный антидепрессант. Окна физиотерапии и залов лечебной физкультуры должны выходить строго на восток, на сосновый бор. А от перегрева мы защитимся специальным атермальным остеклением. И дверные проемы в коридорах нужно расширить минимум на двадцать сантиметров. На колясках людям должно быть просторно разъезжаться, без лишних усилий.

Виктор Павлович с искренним уважением посмотрел на меня и быстро сделал пометку в планшете:

— Абсолютно справедливое замечание, доктор. Переделаем проект разводки за два дня.

Давид подошел ко мне сзади, бережно положил свою широкую ладонь мне на талию и с гордостью шепнул на ухо:

— Я же говорил, что ты видишь то, чего не заметит ни один архитектор в мире. Этот центр будет совершенным, потому что ты строишь его сердцем.

Я повернулась к нему, поймала его теплый, сияющий любовью взгляд и мягко улыбнулась. За эти два месяца я окончательно привыкла к своему новому статусу. Я больше не была забитой сельской докторшей. Я была главным врачом, руководителем и созидателем, чье мнение для Давида было законом.

Чуть поодаль, возле штабного вагончика, кипела своя, не менее важная жизнь.

Четырнадцатилетний Антон стоял в кругу молодых инженеров-электриков. Сын за зиму заметно вытянулся, раздался в плечах, и сейчас с горящими глазами обсуждал схему подключения солнечных батарей и резервных генераторов, лихо оперируя профессиональными терминами. Давид регулярно брал его с собой на технические совещания, доверяя проверку документации по оборудованию, и Антон расцвел на глазах. Он чувствовал себя настоящим, взрослым мужчиной, опорой семьи.

А двенадцатилетняя Вера сидела внутри теплого вагончика вместе с ведущим дизайнером интерьеров. Дочь с серьезным видом раскладывала образцы эко-тканей и красок, выбирая цветовую гамму для детского реабилитационного отделения.

— Персиковый и нежно-зеленый! — звонко доказывала она дизайнеру. — Дети не должны бояться больницы, здесь должно быть уютно, как дома!

Мы зашли в штабной вагончик, чтобы согреться и выпить горячего чая с домашними бутербродами, которые я приготовила с утра.

Мы сидели за простым деревянным столом вчетвером: мы с Давидом, Антон и Вера. В вагончике пахло горячим чаем с чабрецом, свежим хлебом и весенним ветром из приоткрытого окна. Мы шутили, смеялись, обсуждали, как назовем аллеи в будущем парке при клинике.

Я смотрела на Давида, который ласково трепал Антона по плечу и аккуратно вытирал салфеткой испачканную вареньем щеку Веры. В его движениях не было ни грамма фальши. Он любил моих детей так, словно они были его собственной плотью и кровью. А дети платили ему той безграничной, слепой преданностью, которую Макар так и не смог заслужить за всю свою жизнь.

Мы были настоящей, крепкой, счастливой семьей.

Около пяти часов вечера солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая вершины вековых сосен в пылающие янтарные и пурпурные тона. Стройка постепенно затихала, рабочие расходились по бытовкам.

Мы вышли к служебному внедорожнику Давида, припаркованному у ворот.

В этот момент к Давиду подбежал прораб с кипой накладных на арматуру:

— Давид Игоревич, простите, ради бога! Подпишите акт приемки металла, машина у ворот стоит, водитель торопится на станцию!

— Да, конечно, Степаныч, — Давид открыл мне пассажирскую дверь машины, помог сесть, повернулся ко мне и мягко попросил: — Лиза,