Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

Он попытался протянуть свою грязную руку к Вере, чтобы схватить ее за плечо:

— Верочка, дочка, пойдем со мной! Я сниму нам квартиру в районе, мы будем жить вместе, как раньше! Не верьте матери, она вас предала ради чужих миллиардов!

И тут Антон сделал шаг вперед.

Одним резким, мощным движением сын сбил руку Макара в сторону, не позволив ему даже коснуться пальто сестры. Взгляд четырнадцатилетнего мальчишки был настолько уничтожающим, что Макар отшатнулся назад, едва не угодив ботинком в глубокую лужу.

— Не трогай ее, — голос Антона прозвучал низко, твердо и с такой сокрушительной, взрослой силой, что у меня перехватило дыхание. — И никогда больше не смей открывать свой рот в адрес нашей матери.

Макар замер с открытым ртом, его лицо пошло багровыми пятнами:

— Антон… Я твой отец! Как ты смеешь так разговаривать со мной?!

— Ты нам не отец, — с расстановкой, четко произнес сын, глядя ему прямо в глаза. — Отец не блокирует детские карточки, чтобы заморить своих детей голодом. Отец не выгоняет семью на мороз ради молодой вертихвостки. Отец не ворует деньги у рабочих, чтобы купить шубу любовнице.

Антон шагнул еще ближе, и Макару пришлось поднять голову, чтобы смотреть на сына:

— Когда мы замерзали в развалюхе, а ты орал нам вслед, что мы приползем к тебе на коленях — дядя Давид пришел и починил нашу крышу под дождем. Он купил мне эти ботинки, когда мои порвались. Он научил меня работать руками, уважать мать и быть мужчиной. Он дал нам дом, защиту и будущее. А ты… Ты просто трусливое, жадное ничтожество, которое разрушило всё своими руками.

Слова сына били Макара наотмашь, как тяжелые железные прутья. Он хватал ртом воздух, его щеки тряслись, а из горла вырывалось лишь жалкое, невнятное блеяние:

— Антон… Но я же… Я оступился…

— Уходи, — отрезал Антон. — Для нас ты умер в тот день, когда притащил в наш дом свою учительницу. У нас есть отец. Настоящий. А тебя мы больше знать не хотим.

В этот момент из-за спины брата несмело вышла Вера.

Ее светлое личико было бледным, в глазах блестели слезы, но в ее позе не было страха. Она медленно расстегнула молнию своего школьного рюкзака.

Достала оттуда своего старого, затисканного плюшевого мишку с одним пластиковым глазом — ту самую игрушку, которую Макар подарил ей на семилетие и которую она берегла все эти годы.

Макар, увидев медведя, засуетился, на его лице вспыхнула безумная надежда:

— Верочка… Доченька, ты помнишь мишку? Я же тебе его из Москвы привез… Ты любишь папу?

Вера посмотрела на игрушку. Затем подняла глаза на Макара — в ее детском взгляде была не по-детски горькая, чистая, кристальная ясность.

— Ты назвал маму ломовой лошадью, — тихо, но отчетливо произнесла девочка. — А мама — самая лучшая на свете. И дядя Давид любит ее по-настоящему. А тебя я больше не люблю.

Она вытянула руку вперед и разжала пальцы.

ШЛЁП.

Старый плюшевый медведь с глухим звуком упал прямо в грязную, коричневую талую жижу под ногами Макара. Грязные брызги обдали его стоптанные ботинки, а мокрая жижа мгновенно пропитала серый плюш игрушки.

Это был конец. Точка невозврата. Абсолютный, бесповоротный разрыв.

Антон взял сестру за руку, перевел ее через деревянный настил, и они вдвоем, не оборачиваясь, пошли по залитой весенним солнцем улице навстречу нам с Давидом.

Макар остался стоять посреди грязной дороги.

Он стоял, сгорбившись, глядя на брошенную в лужу игрушку. Его плечи мелко тряслись, по небритым щекам текли бессильные, позорные слезы. Он потерял всё. Его собственные дети вычеркнули его из своей жизни навсегда, оставив его одного в этой грязи.

Когда Антон и Вера подошли к нам, Давид молча, крепко обнял Антона за плечи, пожав ему руку тем особенным мужским пожатием, в котором было всё: безграничное уважение, гордость и нерушимое братство. Затем подхватил Веру на руки, усадил ее в машину и повернулся ко мне.

Я посмотрела на своих детей. В их глазах не было вины или сомнений. Они сделали свой выбор — выбор в пользу чести, любви и достоинства.

Мы сели во внедорожник, хлопнули двери, и машина плавно тронулась с места, унося нас навстречу нашей новой, счастливой весне, оставив жалкого призрака прошлого далеко позади.

Глава 34

Конец мая превратил Красный Яр в цветущий, благоухающий рай.

Воздух был напоен медовым ароматом цветущей белой черемухи, сирени и молодой сосновой хвои. Село изменилось до неузнаваемости: вместо разбитых глиняных колей через весь поселок протянулась гладкая, как зеркало, четырехполосная асфальтированная трасса с аккуратными пешеходными дорожками и современными фонарями. К каждому дому были подведены желтые трубы новенького газопровода, а на месте старого пустыря выросла новая школа с огромным футбольным полем.

Я стояла у высокого окна нашей новой спальни, разглядывая свое отражение в полный рост.

На мне был роскошный брючный костюм цвета слоновой кости из тончайшего итальянского шелка и шерсти. Приталенный жакет с изящными лацканами идеально сидел по фигуре, подчеркивая тонкую талию и королевскую осанку. Брюки струились мягкими складками, завершаясь элегантными кремовыми туфлями на небольшом каблуке. Каштановые волосы были уложены в сложную, но естественную высокую прическу, из которой выбивалось несколько игривых локонов. На шее поблескивала тонкая нитка натурального морского жемчуга.

В свои без пяти минут сорок семь лет я выглядела моложе, свежее и увереннее, чем в тридцать. В моих карих глазах сияло глубокое, спокойное достоинство женщины, которая прошла через ад предательства, расправила плечи и построила свой собственный, несокрушимый мир.

Дверь спальни распахнулась, и в комнату вбежала Вера.

Дочь была в нежно-персиковом шелковом платьице с белым кружевным воротничком, ее глаза сияли от восторга:

— Мамочка! Там… там столько людей приехало! Телевидение из Москвы, губернатор на вертолете прилетел, весь поселок на площади собрался! Ты такая красивая, мамочка! Настоящая королева!

Следом за ней неторопливо вошел шестнадцатилетний Антон. Сын был в строгом темно-синем костюме-тройке и белой рубашке с шелковым галстуком. Высокий, широкоплечий, с уверенным взглядом повзрослевшего мужчины, он подошел ко мне, бережно поцеловал в щеку и протянул небольшой букетик свежих ландышей:

— Ты заслужила этот день больше всех на свете, мам. Мы с Веркой так тобой гордимся.

В комнату