Развод в 45. Прощай, горе луковое! - Ирина Наумова

— Сейчас, родной, — ответила я.

Давид отошел к прорабу.

Я наклонилась, щелкнула хромированным замком бардачка и открыла его.

Среди стопки технической документации, страховых полисов и блокнотов сразу бросилась в глаза большая синяя папка. Я потянула ее на себя.

И вдруг из-под папки на кожаное сиденье выпал небольшой, изящный конверт из плотного бархатистого картона темно-изумрудного цвета с тисненым золотым вензелем знаменитого столичного ювелирного дома.

Конверт был незапечатан. От легкого толчка из него выскользнул сложенный вдвое лист плотной дизайнерской бумаги.

Я инстинктивно подхватила его, чтобы он не упал под ноги, и мой взгляд непроизвольно упал на развернувшуюся страницу.

Это был эксклюзивный эскиз ювелирных изделий, выполненный тончайшей акварелью и карандашом.

На листе были изображены два обручальных кольца из благородной матовой платины. Их дизайн был уникальным: по окружности колец тончайшей, филигранной резьбой вился изящный растительный орнамент из дубовых листьев и цветков ромашки — символ нашей любви, зародившейся среди лесов и целебных трав Красного Яра. Внутрь женского кольца был инкрустирован крошечный, сияющий чистейшей водой бриллиант.

А внизу стояла каллиграфическая подпись главного ювелира и точные параметры заказа:

«Эксклюзивный комплект обручальных колец "Светлый союз". Платина 950 пробы. Кольцо мужское: размер 20,5 (Давид). Кольцо женское: размер 16,5 (Елизавета). Статус заказа: Изготовлено. Оплачено. Доставка спецсвязью 15 марта».

У меня перехватило дыхание. Мое сердце забилось часто, гулко и невероятно сладко.

Размер 16,5. Мой точный размер пальца.

Давид тайно измерил его, пока я спала, или спросил у Веры. Он готовил предложение. Он создавал эти кольца по индивидуальному проекту, вложив в них всю душу, всю историю нашего исцеления и возрождения.

Это было не пошлое золото, брошенное любовнице на ходу. Это было обещание вечности. Обещание защиты, верности и абсолютного счастья.

Я почувствовала, как по моим щекам покатились теплые, счастливые слезы.

Я бережно сложила эскиз, убрала его обратно в изумрудный конверт и аккуратно спрятала на самое дно бардачка, под стопку бумаг. Достала синюю папку и вытерла глаза кружевным платочком.

Через минуту дверь машины распахнулась.

Давид сел за руль, бросил подписанные документы на заднее сиденье и шумно выдохнул, потирая озябшие ладони. На его сильном, мужественном лице играла открытая, мальчишеская улыбка.

— Всё подписал. Едем домой, Лизонька? — он повернулся ко мне, завел мотор и вдруг замер, внимательно вглядываясь в мое сияющее, заплаканное лицо. — Лиза… Ты плачешь? Что случилось, родная моя? Кто-то обидел тебя?

Я посмотрела на него — на его благородное лицо, на серые глаза, полные безграничной, самоотверженной любви — и отрицательно покачала головой.

Я протянула руку, коснулась его щеки, ощущая кончиками пальцев тепло его кожи, и тихо, с бесконечной нежностью произнесла:

— Никто меня не обидел, Давид. Просто я только сейчас поняла, как сильно я люблю тебя. И как я счастлива.

Давид посмотрел на меня с таким ошеломляющим, благоговейным восторгом, словно я только что подарила ему весь мир. Он перехватил мою ладонь, прижал ее к своим губам и долго целовал мои пальцы, пока за окнами автомобиля тихо угасал золотой закат нашей новой, прекрасной весны.

Глава 33

Середина марта в Красном Яре выдалась шумной, солнечной и по-настоящему весенней. С крыш деревянных изб с веселым перезвоном срывались тяжелые хрустальные капли, по деревенским улицам бежали мутные, быстрые ручьи, а снег на обочинах стремительно таял, обнажая черную, пахнущую прелой травой землю.

Я закончила прием в амбулатории около трех часов дня. Настроение было приподнятым: в клинику доставили первую партию новейших немецких физиотерапевтических аппаратов и лабораторных центрифуг, закупленных холдингом «Светлов Групп». Я лично расписывалась в накладных, чувствуя невероятный профессиональный азарт.

Давид уехал утром в районную администрацию на согласование экологической экспертизы, но обещал встретить меня у школы, чтобы вместе забрать детей после уроков.

Я накинула легкое пальто, повязала на шею свой любимый лавандовый платок и неторопливо пошла по деревянным мосткам в сторону школы.

Воздух был удивительно свежим, пах талым снегом, набухающими почками берез и нагретой солнцем древесиной. Возле школьного забора звенели детские голоса — уроки у старших и средних классов только что закончились, и школьники гурьбой высыпали на залитое солнцем крыльцо.

Вдруг в конце улицы заурчал знакомый двигатель, и возле перекрестка плавно затормозил черный внедорожник Давида. Он вышел из машины — в элегантной темной куртке, подтянутый, с улыбкой на лице — и помахал мне рукой, быстро зашагав навстречу.

И в этот самый момент я увидела это.

Из-за старого, замшелого тополя у школьной калитки метнулась темная, сгорбленная фигура.

Это был Макар.

Он словно специально подкарауливал детей в засаде. За последние два месяца он опустился на самое дно: в старой, засаленной куртке с оторванным карманом, в стоптанных грязно-рыжих ботинках, небритый, с ввалившимися щеками и диким, затравленным взглядом. От него за версту веяло сыростью и безнадежностью.

Он бросился наперерез Антону и Вере, которые только что вышли за школьные ворота с рюкзаками за плечами.

— Антон! Вера! Стойте! — его сиплый, сорванный голос резанул по весеннему воздуху, как ржавая пила.

Дети замерли на деревянном настиле. Вера испуганно вздрогнула, инстинктивно спрятавшись за спину брата и прижав к груди школьный рюкзак.

Мы с Давидом ускорили шаг, но Давид вдруг мягко придержал меня за руку:

— Подожди, Лиза. Посмотри на Антона. Дай парню самому решить это.

Я остановилась, с замиранием сердца глядя на своих детей.

Антон медленно выпрямился во весь свой четырнадцатилетний рост. За эту зиму сын стал почти вровень с отцом, его плечи раздались, а лицо приобрело ту самую мужскую, жесткую чеканность, которая не терпела слабости. Он заслонил собой двенадцатилетнюю сестру, глядя на отца тяжелым, ледяным взглядом.

Макар подскочил к ним, жадно хватая ртом воздух. Его руки мелко тряслись, а глаза лихорадочно бегали по их лицам:

— Дети… Родные мои! Наконец-то я вас нашел! — затараторил он, пытаясь изобразить ласковую отцовскую улыбку, которая выглядела как жуткая маска на его сером лице. — Вы почему трубку не берете? Я вам звоню третью неделю! Антон, сын, посмотри на меня!

— Что тебе надо? — глухо, сквозь зубы спросил Антон, не сдвинувшись ни на миллиметр.

Макар опешил от этого тона, но тут же перешел к своей излюбленной, подлой тактике манипуляций и жалости:

— Антоша, Верочка… Ваша мать сошла с ума! Она продалась этому столичному олигарху Светлову! Он же просто использует ее, понимаете?! Поиграет с деревенской докторшей