Аморальные - Алайна Салах

Это ведь не просто ребёнок от кого-то, это ребёнок от Кости. Даже сейчас я могу легко представить его лицо. Неважно, будет это девочка или мальчик — у него или у неё будут его зелёные глаза и мои губы. Мама в детстве говорила, что губы у меня красивые и должны обязательно перейти детям. Мне это запомнилось.

Я переворачиваюсь на бок и прикладываю ладонь к животу. Он ещё абсолютно плоский, но ощущается совсем не как раньше. Теперь даже на секунду нельзя забыть, что внутри развивается новая жизнь.

«Я тебя никому не дам в обиду, — обещаю шёпотом. — Дам тебе столько любви, сколько тебе требуется. Твоя жизнь будет в миллион раз лучше моей».

Снова текут слёзы. Вряд ли это гормоны. Просто, так хотелось, чтобы Костя смог хоть чуть-чуть порадоваться новости о беременности, вместо того чтобы обвинять меня в подставе и предлагать мерзкие решения «проблемы». Правильно говорят, что в каждой женщине живёт надежда на красивую сказку. Вот и я не оказалась исключением.

Жаль, что от принца у Кости только завод и здоровенный член, а остальное не дотянуло. Скотина. Ненавижу.

Я успеваю настроиться как следует поплакать, но в дверь вдруг раздаётся стук. Если ещё пару дней назад внутри екало от каждого шороха, то сегодня напрочь перестало. Во-первых, если Костя три дня не давал о себе знать, значит, точно уехал. А во-вторых, стук для него слишком деликатный способ заявить о себе. Обычно он жмёт звонок до упора, чтобы наверняка вызвать инфаркт у тех, кто находится внутри.

Я вытираю щёки и иду открывать. Не нужно быть ясновидящей, чтобы угадать, что за дверью обнаружится Эдик, который в очередной раз под предлогом помощи мне слился из дома. Обвиняет Костю в безответственности, а сам не многим лучше.

Я распахиваю дверь и ошарашенно застываю при виде посетителя.

— Привет, — хрипло произносит Костя и кивает на здоровенную корзину цветов, стоящую у него под ногами. — Я с пропуском.

Опять щиплет в носу: то ли от неожиданности, то ли от обиды. Если бы знала, что это он — хоть немного бы подготовилась. Не открыла бы или выбрала тон похолоднее. Придумала бы, как себя вести. А так он застал меня заплаканной и совершенно безоружной.

— Пропуск в эту квартиру — человеческое отношение, — с трудом выговариваю я, заставляя себя смотреть ему в глаза.

— Что, розы совсем не катят? — Костя усмехается, но как-то неловко и устало. — Ладно, пусти уж. Я чуть кишки не надорвал, пока эти ебучие сто кило сюда допёр.

48

— Тебе плевать на то, что будет с моей маткой, а я должна заботиться о твоих кишках? — переспрашиваю я, вкладывая в тон всю холодность, на которую в данный момент способна.

Костя запрокидывает голову и раздражённо вздыхает.

— Ладно, скажи, что мне сделать тогда? За дверью ещё пару часов у тебя посидеть, чтобы совсем уж себя обосранным почувствовать? После этого сможешь со мной поговорить?

Волнение от его внезапного появления окончательно стихает, замещаясь злостью. Он в очередной раз вломился ко мне в квартиру, чтобы обвинить меня в недостаточном гостеприимстве.

— Предполагалось, что корзина цветов заставит меня кинуться тебе на шею?

— Предполагалось, что ты хотя бы перестанешь смотреть на меня, как на последнюю суку.

— После тех обвинений в том, что это я испортила твою прекрасную жизнь?! — рявкаю я, окончательно выходя из себя. — Ты ничего не попутал?

— Эмма… — Костя с досадой трёт переносицу. — Я же не ругаться с тобой пришёл. Ты же видишь.

— Вот я и пытаюсь выяснить, для чего ты тут стоишь!

— Хочу поговорить.

То, что Костя не орёт, не психует и даже пытается наладить диалог, заставляет меня немного сбавить обороты. Уж слишком непривычный для него образ. Обычно, если я кричу — он делает то же самое, но в два раза громче.

— А если я не хочу с тобой разговаривать — уйдёшь?

Невесело усмехнувшись, он мотает головой.

— Не, нихера. Я три дня бигмаки жрал, потому что в этой сральне твоей ни одного рестика нормального не нашёл. Порожняком не могу уехать.

Да, при таком раскладе Костя и впрямь не уйдёт. На еду у него пунктик. Непонятно только, зачем он столько дней здесь торчал. На что надеялся? Что беременность сама собой рассосётся, и я попрошусь обратно, притворившись, что конфликта не было?

— Заходи, — я прижимаюсь к стене, чтобы он ненароком не задел меня, проходя в квартиру. — Предупреждаю сразу: не вздумай распускать руки.

Он заходит в прихожую, хочет снять обувь, но, заметив мой предупредительный взгляд, застывает возле шкафа-купе.

— Че, даже обниматься нельзя?

— Обнимаюсь я только с теми, кто мной дорожит. Ты не принадлежишь к их числу.

— Вот нахера ты меня прессуешь сходу? Я разве тебе что-то обидное сказал?

— Костя, хватит разводить меня, как дурочку безмозглую, — раздражённо чеканю я. — Наговорил ты достаточно ещё три дня назад, о чём сам в курсе, иначе бы не притащился сюда с цветами.

— А ты когда дверь открыла, походу кого-то другого ждала, да? Зареванная потому что была. А как меня увидела — сразу говномёт открыла.

— Да, у меня помимо тебя ещё вагон запасных мужиков есть. Вот его и ждала. Ты к сути перейдёшь или мне опять дверь открыть?

— Да сейчас… — Костя с шумным выдохом закладывает ладони в брюки и растерянно переминается с ноги на ногу. — Ссу просто начинать говорить… Поэтому всякая хуйня вперёд лезет.

Я обнимаю себя руками и плотнее вжимаюсь в стену. Когда я вижу такого Костю — потерянного и уязвимого, то сразу обмякаю. Как будто в нём два человека живут: один похабный придурок, которому хочется выцарапать глаза, а второй — мужчина, который влюбил меня в себя ранимостью и широтой души. Последнему мне сложно противостоять — не могу толком ни язвить, ни защищаться, ни тем более нападать.

— Говори, пожалуйста. Я ещё хотела выйти прогуляться.

Я тоже начинаю нервничать. Хочется как следует тряхнуть его и выкрикнуть, чтобы уже сказал как есть. Мне волноваться нельзя, а он как будто специально нагнетает.

— Я, короче, не могу без тебя… — хрипло выговаривает он, глядя себе под ноги. — Два раза уехать порывался — и хуй там. Как будто гвоздями к земле прибили. Ты там кричала, что не люблю тебя. Хуйня это. Люблю и очень.

В носу опять щиплет. Вот что я за дура такая? Стоит ему только про любовь заговорить, и я начинаю хуже соображать. Разве любовью можно оправдать безответственность? Мы