Аморальные - Алайна Салах

Эрик аж до волос покраснел. Бокал в сторону оставляет и со вздохом пиздует обратно в дом. Мне с одной стороны и подъебать его охота, а с другой — стремно становится, что Эмма из меня такого же терпилу сделает. Ну а вот хули такой барже пузатой скажешь? Сама за чаем дуй?

Короче, надо плюсом к няньке ещё домработницу на постоянку брать. Можно у мамани в край дернуть. А то уже не я буду над Эриком угорать, а он надо мной.

— Костя, а вы уже роддом выбрали?

Я зубами скриплю. Эта овца решила сегодня до всех доебаться?

— Муж твой советовал какой-то, — буркаю.

— Ой, чего ты Эрика слушаешь, — отмахивается и к Эмме поворачивается. — В общем, слушайте: рожать лучше всего в «Бариново». Те, кто в Америку или Аргентину не уехали, сейчас все там рожают. Недавно вот жену актера, который в сериале про хоккеистов играл, там прокесарили. Она шов у себя в соцсетях показывала — вообще не видно. Шлифовку сделает, и вообще, как новенькая станет. В «Бариново» дорого, конечно, но Костя точно сможет себе позволить. Когда за вторым пойдёте, можно и чуть попроще клинику выбрать, вроде «Аиста». Но с первым только туда и обязательно к Морковину. У него вообще все легко рожают. Пук — и всё. Там и внутри подошьют, если надо, и будет всё как у нерожавшей девочки… — Ржёт и мне подмигивает, как будто я ей друган не ебаться. — Ты мне потом ещё спасибо скажешь, Костя.

Я бокал в себя молча опрокидываю, разворачиваюсь и в дом за Эриком пиздую. Лучше, блядь, чай делать, чем вот это ещё хоть полминуты слушать. Там хоть пук, блядь, и всё.

52

Три месяца спустя

— Давай ещё вот сюда зайдём, — Эмма в очередной отдел для пиздюков пальцем тычет. — Посмотрим, вдруг там что-то интересное есть.

— Да уж, блядь, куда ещё интереснее всех этих котомок, — ворчу и тележку с пакетами вперёд пихаю. — На хера мы вообще притащились сюда, ещё и в воскресенье. Вся эта херня стопудово на маркетплейсах есть: и сиськоотсос, и памперсы.

— Мне ещё нужно бодики купить, конверт на выписку, комбинезон, шапочки… — начинает перечислять. — А их я хочу сама пощупать. А то вдруг синтетика попадётся.

— Не, в этом говне мы одежду покупать не будем, — под локоть её беру. — В нормальное место съездим и нормальное выберем.

Она насупилась сразу и тормозится.

— А что не так с этим торговым центром? Здесь полгорода отоваривается.

— Вот именно, блядь, что полгорода. Уж если я батей в кои-то веки стану, то хер мой сперматозоид будет дешманское шмотье носить.

— Да первые полгода его даже не увидит никто: будет в коляске кататься и спать.

— Да похуй мне до остальных. Пусть нормально с детства одевается.

— Да что в этих бодиках ненормального? Посмотри… — она вешалку с рейла сдирает и мне пихает. — Стопроцентный хлопок, очень мягкий… И швы аккуратные.

— Раз сама на тряпки тратиться не любишь — ему не мешай… — на живот ей смотрю. — Пусть у тебя вкусы провинциальные, но ребёнок-то общий.

— У меня вкусы провинциальные?!

— Ну а чего, нет что ли? — ржу и её за плечо обнимаю. — Вечно что подешевле ищешь. Если бы я бабой был и мне на день рождения сумку за три лепешки подогнали, я бы кипятком ссал. А сумка эта в итоге в гардеробной пылится, а ты своё старьё за рубль как таскала, так и таскаешь.

— Мне просто её носить жалко, — поясняет.

— Да хуле жалеть. Бабки уже уплачены. Всё, короче, давай сворачиваемся, — к выходу её подталкиваю. — За тряпками завтра в универмаг съездим. А то я, блядь, на эти рожи туда-сюда снующие уже смотреть не могу.

— Может, поедим тогда на фудкорте?

Я кривлюсь.

— Ты меня троллишь, что ли, опять? На стульчаках заляпанных сидеть и пластиковыми ложками в контейнере ковыряться?

— Просто хочу вьетнамскую лапшу.

Я глаза закатываю. Всю душу вымотала мне с этой азиатской жратвой. Не удивлюсь, если и ребёнок вылупится узкоглазый. Леван, шашлычник, мне аж на днях сам набрал. Спрашивал, не подвёл ли с мясом, а то я заезжать совсем перестал. А как тут заедешь, когда дома каждый день то соба, то димсамы, то гунканы, то фо-бо.

— Ладно, пошли. Я кофе попью.

И только лыжи к фудкорту разворачиваю, слышу знакомый визг, от которого аж, сука, нервы в бараний рог сворачиваются.

— Костя! Костя-я-я!

Я с тележкой этой ссаной поворачиваюсь и вижу, как маманя навстречу топает. Ебать она боярыня, конечно. Пальто с лисьим хвостом, платок на башке цветастый и красный свисток.

— А я смотрю, ты — не ты. Сначала подумала, что обозналась, а потом присмотрелась — точно мой Костя. Ты какими судьбами-то здесь? Вроде такие места не любишь.

Маманя как обычно — бесит с первых нот. На меня глазеет, а Эмму спецом игнорирует. Я после того спектакля ей в игнор её кинул и только счета оплачиваю, так она начала Эмме наяривать и через неё меня подъёбывать: что Костя, мол, пидарас, раз к матери не приезжает. Ну Эмма её на словах и высекла. Сказала, чтобы срать меня при ней не смела, и хочет что-то сказать — пусть напрямую ко мне идёт. И ясен хер после такого стала для неё врагом номер один.

— Ты с Эммой, может, поздороваешься? — лобешник ей размалёванный глазами сверлю.

Эта свисток поджала и к Эмме нехотя поворачивается. Маманя — та ещё сучара злопамятная, но сейчас лыбу старательно тянет. Помнит, что если выёбываться начнёт — без субсидий останется.

— Здрасьте, — выдаёт и взглядом ниже сползает.

Я челюстью скриплю. С-с-сука, сейчас начнётся. Эмма хоть и в балахоне, а пузо один хер уже видать.

Маманя сначала заморгала вахуе, потом в тележку вылупилась на гору памперсов, и хуй к носу, видать, прикинула.

— Костя… — лепечет. — Она беременная, что ли?

— Она рядом вообще-то стоит, — ворчу. — Хуле ты меня-то спрашиваешь?

Эта замерла, потом к Эмме поворачивается и тон оскорблённым делает.

— А ты почему мне ничего не сказала-то? У тебя уже месяц седьмой, наверное. Неужели позвонить так сложно? Я же вообще-то бабушка его, — на живот ей таращится. — Имею право знать…

— Бля, давай не верещи, а? — морщусь.

— Повода не было рассказать, — Эмма на спокойном отрезает. У неё против маманиных высеров реально иммунитет есть. — Мы с Костей поесть хотели. Пойдёте с нами?

Тут уже мне на неё рявкнуть охота. Мало того, что придётся пластиковые стулья брюками