Аморальные - Алайна Салах

Батя вон когда маманя меня рожала, вообще тупо её до больнички довёз и сразу с братанами бухать съебался. Может, поэтому она на него полжизни злая как сука. Раньше когда маманя про это рассказывала, я не догонял, хуле она психует. А сейчас понимаю, что батя реально съебланил.

Сам я, блядь, даже представить не могу, что Эмму до клиники подкину и свалю. У неё-то реально никого ближе, чем я, нет. Если уж у меня от её схваток очко бесперебойно жамкает, ей рожать тем более ссыково. Надо последней сукой быть, чтобы одну её оставить.

Кофе беру, конфет для Эммы прихватываю и обратно в палату топаю. Два с половиной часа уже здесь торчим и, походу, ещё столько же будем.

— Может, поесть тебе заказать?

Она наморщилась, рукой в стену упёрлась и головой мотает. Мне, блядь, как серпом по яйцам — смотреть, как она мучается. И хуй что сделаешь, главное, пока кракен этот из неё не выберется.

— Там же обезбол вколоть можно, — конфеты на стол выкладываю. — Давай захуярим тебе? Сколько уже можно терпеть.

Она за живот держится и опять головой крутит.

— Нет, не хочу эпидуралку. Нормально всё, потерплю.

Бля, вот любят бабы геройствовать. У меня даже когда тупо башка с похмела болит, я таблетку пью. А она часами корчится и в отказ.

— Костя, врача лучше позови, а? Пусть раскрытие глянет.

Я как послушная овчарка сразу к двери несусь. Я уже и лапу готов давать, лишь бы поскорее всё это закончилось.

Только в коридор выхожу, Морковин этот сам навстречу прётся. Роды принимать — дело, походу, прибыльное, судя по его котлам.

— Там жена просила зайти, — говорю.

— Да, сейчас будем на родильный стол перекладывать, — и на ролексы свои пялится. — Раскрытие уже сантиметров восемь быть должно.

Я только башкой могу покивать, хотя сам ни хуя не понял, кроме того, что Эмма сейчас будет рожать.

Он в палату заходит, а я на входе торможусь, потому что мобильник в кармане трезвонит.

— Ну что, как там у вас? Не родила ещё? — Эрик сходу выдаёт.

— Должна вроде начать.

— Ну хорошо. Значит, часа через два-три станешь отцом, — и ржёт, довольный. — Отмечать-то будем?

Я на нервяке рожу тру.

— Да хуй его знает. Вообще не думал пока.

— А ты чего такой смурной-то? Нервничаешь?

— Нет, блядь, веселюсь. А тебе чего, из дома съебать подгорает?

— Да нет, зачем. Просто за отцовство выпить — это вроде как традиция.

Ор пиздюковский у него стоит на заднем фоне — мне аж опять дуреет. Это я сейчас жду, чтобы родилась она скорее, а как родится, хуй знает, обрадуюсь или нет. Вот такое ебанёшься каждый день слушать.

Трубку в карман запихиваю и топаю в рестик местный. Жрать вообще не охота, но отвлечься как-то надо.

Заказываю себе там суп и бефстроганов, и в окно пялюсь. Вот, блядь, прикол будет, если пацан родится. А то на УЗИ сказали, что девчонка.

И вот хуле мне с ней делать? Ни пиздюлей дать, если курить и по подъездам шоркаться начнёт, ни наорать толком. С пацаном более-менее понятно: ебало бить научишь, гондоны в карман сунешь, и уже, считай, готов пиздюк к самостоятельной жизни. А тут весь расчёт на Эмму. Ладно она хоть хуеву тучу книг прочла, так что хоть кто-то из нас в воспитании сечёт.

Кое-как запихиваю в себя жратву, полирую кофе сверху и Эмме набираю.

— Ты как там?

— Костя, приди в палату.

— А ты рожать не начала?

— Начала.

У меня аж перед глазами мутнеет.

— А че тогда? Мы же договорились вроде, что я гулять сваливаю.

— Считай, что я передумала! — цедит по слогам и тут же ноет жалобно. — Зайди, пожалуйста.

Я счёт оплачиваю и на ватных ногах ковыляю к палате. Столько мыслей в башке, что пиздец. Про то, что блевануть могу на нервяке, и что если ненароком увижу, как голова из щели лезет, у меня до конца жизни стоять не будет.

Захожу, а там врач с медсестрой вокруг неё суется.

Чтобы лишнего не зацепить, по кругу их обхожу и к койке притираюсь.

— Ты чего, ссышь, что ли? — по голове её треплю.

Она рычит аж по-звериному и сразу за руку меня хватает так, что кости трещат. Глаза по полтиннику, взмокшая вся. Бля, вот как бабы рожают пятерых, хуй знает. То ли память у них отшибает, то ли реально с башкой не дружат.

— Скажи что-нибудь, чтобы мне полегче стало.

— Давай рожай скорее, а потом отдохнёшь, — выдаю первое, что на ум приходит.

— Как гора с плеч, — подъёбывает и тут же в припадке зубы оскаливает. — О-ой, твою же мать… Как больно.

— Вот прямо сейчас на этой схватке тужься, моя хорошая… — медсестра командует. — Раз, два, три… десять.

Меня самого коноебит, когда смотрю, как Эмма пыхтит и напрягается. Да какой, на хуй, геморрой… Если так, как она из себя давить, можно кишку по первый этаж раскидать.

— Сейчас родишь и поешь сразу. Телек включим, — хуйню всякую несу с перепугу и руку её тискаю. — На Сейшелы рванём… В фонд сирот твоих любимых бабла вкинем…

— Господи, а можно вернуть всё как было… — Эмма воет. — Пожалуйста! Мне так хорошо было с животом ходить… Не хочу больше рожать!!!

— Давай-давай, моя хорошая, ещё разок… — медсестра не затыкается. — Вон уже головка виднеется.

Бля, надо было вискаря ебануть перед тем, как сюда припереться. Наверняка был у них в рестике. Если паничка меня ебанёт — вот это будет позорище.

Одной рукой за изголовье держусь, другой — за Эмму, и молюсь, чтобы это всё скорее закончилось.

— Эмма, давай ещё разок! — это уже сам врач командует. — Сильнее!

Она зажмуривается, ногти мне под кожу засаживает и орёт в голос. Я сам вспотел как сука, глядя на неё. Кажется, что её сейчас наизнанку вывернет.

— Во-о-от, какая умница! Вышла ваша красавица. Всё, ты молодец.

И тут же писк раздаётся, один в один как я в фильмах слышал. Я вахуе глазею, как у неё между ляжек куклу достают. Она красная, мокрая,