Яблочный бизнес мадам попаданки - Надежда Игоревна Соколова

Он встал, ушёл в дальнюю комнату, вернулся с сундучком. Открыл, положил туда остаток — золото, серебро, — и закрыл крышку. Потом спрятал сундук под половицу. Вернулся, сел. И только тогда — впервые за весь вечер — улыбнулся.

— Всё, — сказал он. — Теперь мы не просто выжившие. Мы — хозяева. С землёй. С деньгами. С налогом. С будущим.

Я сидела за столом и смотрела на своих. Двенадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И — своих. Я думала о том, что год назад я была никем. Офисным клерком. Одинокой женщиной в панельной девятиэтажке. Человеком без дома, без семьи, без будущего. А теперь у меня был дом. Сад. Земля. Урожай. Деньги. Налог. Крестьяне. Двенадцать человек, которые пришли ко мне, потому что им некуда было идти, и остались, потому что я не закрыла дверь. И я платила налог короне. И платила крестьянам. И платила своим. И откладывала на будущее. Как хозяйка. Как настоящая. Как та, кем я стала.

Я взяла чашку чая — Ирма налила всем, — и подняла её. Не для тоста. Просто так. Просто чтобы почувствовать тепло в руках. И сказала:

— За нас. За то, что мы дожили. За то, что мы вырастили. За то, что мы продали. За то, что мы — вместе.

— За нас, — хором ответили они.

И мы выпили. Чай был горячий, тёмный, душистый. За окном шумел сад — голый, пустой, отдохнувший. А в доме было тепло. И сытно. И полно. И — впервые за всё время — спокойно.

Глава 29

Через два дня после ярмарки Гуннар отправил налог в казну. Магвестник — тощий, серый, похожий на крупную ласточку, с блестящими чёрными глазами и лапками, которые умели держать предметы, — появился ещё весной. Я тогда не поняла, что это такое. Он сидел на заборе, смотрел на нас и ждал. Гуннар объяснил: корона присылает его каждый год, весной, чтобы напомнить о налоге, и ждёт возвращения осенью. Если налог не отправить — весной придёт другой вестник. Уже не с напоминанием. С проверкой.

Гуннар положил деньги в кожаный мешочек, запечатал его воском, привязал к лапке вестника — тот сидел смирно, как будто понимал, что от него требуется, — и сказал:

— В казну. От владельца холма. Налог за год.

Вестник посмотрел на него, потом на меня. Моргнул. И улетел. Я смотрела, как он поднимается над садом, над забором, над холмом, и исчезает в сером небе. И думала: налог заплачен. Впервые. Настоящий. Наш. Корона знает, что у холма есть хозяйка. Хозяйка, которая платит. Хозяйка, которую нельзя прогнать просто так. Теперь мы были не спорной землёй. Мы были налогоплательщиками. А налогоплательщиков не трогают. Налогоплательщиков защищают.

На следующее утро мы поехали в деревню. Втроём — я, Гуннар и Бертран. Две телеги: наша, рассохшаяся, и вторая, которую Гуннар взял у старосты Гнилых Ключей накануне — в обмен на обещание привезти яблок. На первой телеге ехали мы с Гуннаром, на второй — Бертран. Лошадей запрягли наших: вороного мерина в первую, гнедую кобылу во вторую. Кобыла была старая, но шла ровно, и Бертран правил ею молча, как всегда.

Мы ехали в Гнилые Ключи — первую деревню. Ту самую, где началось всё: где мы нанимали мужиков на забор, где староста подвозил Марту с продуктами, где я стояла на завалинке и говорила, что договор отменяется. Ту самую, где староста знал меня лучше всех — и где мне предстояло теперь не просить, а требовать.

Дорога была знакомой. Пустошь, тропа, поворот, холм. К полудню мы были на месте. Деревня встретила нас тишиной — не враждебной, а настороженной. Куры разбежались, собаки залаяли, но люди не вышли. Только староста — тот самый, с обветренным лицом и медленной речью, — стоял у своей избы. Ждал. Знал, что приедем.

Я спрыгнула с телеги первой. Гуннар — за мной, с папкой в руке. Бертран остался у лошадей — не потому, что боялся, а потому, что так было надо: он стоял и смотрел, и его молчание было громче любых слов. Староста шагнул навстречу. Поклонился — коротко, не низко, но поклонился. Впервые. Раньше он не кланялся.

— Хозяйка, — сказал он. — Приехали.

— Приехала, — ответила я. — Считать будем.

Гуннар открыл папку, достал список — тот самый, составленный ещё летом, — и сказал ровно:

— Оброк. С этой деревни. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой — что можете. Долги за прошлые годы не требуем. Только этот год. Вот список: что нужно, сколько, в какие сроки.

Староста взял список, посмотрел. Читал он плохо — я видела, как он водит пальцем по строчкам, — но разобрал. Потом поднял глаза и вздохнул:

— Зерна столько нет. У нас год был плохой. Половину можем дать сейчас, половину — к зиме.

— Половину сейчас, — сказал Гуннар. — Остальное — к первому снегу. Если не будет — приедем снова. С судьёй. Понял?

— Понял, — ответил староста.

Он позвал мужиков. Они вышли из дворов — неохотно, но вышли. Начали носить мешки с зерном, связки лука, корзины с репой, горшки с маслом. Бертран принимал всё, складывал на вторую телегу, записывал — точнее, запоминал, потому что писать он не умел, но помнил всё до последнего мешка. Гуннар стоял рядом со списком и отмечал. Я стояла в стороне и смотрела. Мужики работали молча. Бабы выглядывали из-за плетней. Дети смотрели на нас с любопытством — на женщину в простом платье, которая стояла прямо и не отводила глаз.

Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек — тяжёлый, с чем-то звенящим.

— Это, — сказал он, — то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.

Я взяла мешочек. Он был лёгкий — меди там было немного, — но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону — хозяйке.

— Спасибо, — сказала я. — Заплатили. Теперь — слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком — просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда — помогу. Если будет обман — накажу. Так и будем жить. Понял?

— Понял, — сказал староста.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это — по-хозяйски.

Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла,