После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа - Ольга Тимофеева

Там шок, непонимание и горечь какая-то.

Она резко оборачивается, блок со стаканами срывается с полки.

Падает ей на предплечье и срывается на пол.

Стаканы звенят, бьются там, но никто не обращается на это внимание.

— Мам… ты что, ходишь?

Секунда превращается в вечность.

Глава 41. Симулянтка?

Мир хлопает крышкой гроба.

— Мама... Ты что, ходишь? — не узнаю голос Давида. Сейчас он будто чужой, холодный и жесткий.

Ирина Марковна дергается, будто ее застукали не на ногах, а за чем-то постыдным, и…. медленно переступает. Как будто на руках, но я то вижу, что ногами двигает. Красиво оседает на свой трон. По отработанному плану руками переставляет свои ноги, вздыхает.

— Ой… Давид… я уперлась руками, не могла дотянуться, — торопливо лепечет, — это все… равновесие. Хотела помочь вам, а тут… — прикрывает глаза, вздыхает так, что склад вздыхает вместе с ней.

— Мама, ты стояла на ногах, — Давид не повышает голоса. От этого даже страшнее. — Я видел.

— Я не стояла. Я на руки оперлась. На руках держалась. Тебе показалось, — мгновенно. — Свет тут… видишь, мерцает. И я… немного приподнялась на руках, и все. — Еще вздох.

— Почему ты не сказала, что уже стоишь?

— Я не стою, Давид, я только учусь держать равновесие.

— Сколько ты так… — кивает ей, — "держишь равновесие"?

— Доктор сказал пробовать вставать, — находит спасательный круг. — С опорой. По минутке. Я и пробую. Вы же заняты, не хотела… отвлекать вас своими упражнениями. — Поворачивает ко мне лицо. — А ты что смотришь, как на преступницу? Помочь хотела — стаканы найти. У вас же бардак.

— Я не про стаканы спрашиваю, — жестко отрезает Давид, не отрывая взгляда от Ирины Марковны. — Сколько времени ты ходишь? Не "встаешь с опорой", а ходишь, мама.

— Давид, я не хожу. Я… стояла. На секундочку. Ты же знаешь, у меня руки сильные. Я гимнастику делаю. — Кивает сама себе, как будто протокол утверждает. — А ты на меня накинулся. Сердце у меня… давление.

— Давление поднимется у меня сейчас, — Давид делает шаг ближе. — Ты меня все время уверяешь, что без коляски — никак. Что жизнь кончилась. Что переезд, сиделка, пандусы… — он обрывается, втягивает воздух и сдерживает себя. — И вдруг чудо исцеления в подсобке?

— Не "вдруг", — огрызается она, и на секунду из нее выходит честный раздраженный человек, не роль. — Я работаю. Каждый день. Чтобы не быть обузой.

— И поэтому скрывала? — Давид почти не моргает. — Чтобы быть не обузой — надо говорить правду.

— Не кричи на мать.

Сверху — топот легких каблуков. В проеме — Лиля, широко распахнутые глаза, ладони лодочками.

— Ирина Марковна! А что случилось?

— Ничего.

— Ирина Марковна доставала стаканы и они разбились.

— Ой… а вы не ушиблись? — осматривает ее, — не поранились?

— Нормально, Лилечка. Хоть ты меня понимаешь.

— А мы не понимаем, значит, не имеем право даже знать, что ты ходишь.

— Ой, да, я как узнала, тоже так обрадовалась… — Лиля хлопает в ладоши.

— То есть узнала…?

— Давид, не цепляйся к словам, — перебивает Марковна.

— То есть она узнала о том, что ты ходишь, раньше меня?

— Да где я хожу! Лиля, не говори ерунды! Встала раз…

— Давид, я… — Лиля отступает на шаг. Глазами между ними бегает. — Это не то чтобы… Я просто… Мы чуть-чуть тренировались. Я думала, вам… потом скажем, когда будет стабильнее.

— "Потом скажем", — повторяет он, и в каждом слове осколок стекла. — Отличная семейная тактика. Мама, ты — из лучших побуждений. Лиля, ты — "помочь". А я — пусть догадается в подсобке, да?

Ирина Марковна мгновенно возвращает маску.

— Не драматизируй. Девочка просто рядом была, когда я… пробовала.

— Девочка, — он даже не смотрит на Лилю, — нынче у нас временно исполняет обязанности совести? Или пресс-секретаря секретов?

Очень интересно… но там наверху кафе своей жизнью живет.

— Давид… — тихо кладу ладонь ему на предплечье. Я наверх, там девчонки одни.

Он втягивает воздух, заставляет себя кивнуть.

— Я с тобой. А вы тогда тут тренируйтесь сами. Сплетничайте, секретничайте.

Разворачивается к двери.

— Давид, помоги мне подняться.

— Лиля поможет.

— Что ты как ребенок!

Мы поднимаемся со склада.

— Тая, — оборачивается ко мне на ходу. — Как так? Я все для нее делаю, зарабатываю, чтобы у нее были деньги на реабилитацию, чтобы ремонт сделать, чтобы ей комфортно было, а взамен я даже не знаю, что у нее прогресс есть!

— Давид, а ты бы не хотел узнал, как долго она "в таком состоянии"?

Он останавливается, оборачивается.

— В каком? Что ты хочешь этим сказать?

— Ровно то, что спросила. Сколько лет, по-твоему, она не ходит?

— Пять, — отрезает. — Пять лет сидит.

— Ты уверен?

— Пять лет обманывать меня, это слишком даже для нее.

— Твоя мама очень хотела, чтобы мы расстались. Никогда меня не любила. И болезнь у нее "началась" как раз тогда, когда она решила, что я тебе не пара. Меня не отпускает чувство, что… — подбираю слово, — она сама себе это устроила. Или придумала это все.

Он моргает, будто ему брызнули в лицо холодной водой.

— Ты сейчас обвиняешь ее в том, что она симулирует?

— Я только предполагаю, что она очень удобно устроилась. Чтобы ты всегда был рядом и "должен".

Он сжимает переносицу.

— Прошлое я уже не отмотаю и не узнаю, что там было.

— Почему же. Найди врача. Но не того, кто ее ведет, а независимого. Нейрореабилитолог или невролог, кто не в теме вашей семьи. Пусть осмотрит ее при тебе и даст письменное заключение.

— И что он увидит?

— Если человек реально пять лет не ходил, это видно должно быть. В любом случае сила и объемы