Когда-нибудь мы просто будем - Ne Ta

хотя и узнала о ней… Неважно. Я приехала сюда, чтобы побыть рядом с человеком, которого беззаветно и безнадежно любила. Да и это вам неинтересно. Да, я беременна от Вито. Но он не хочет, категорически не хочет детей. И не знает о том, о чём я узнала лишь несколько дней назад. Вы не переживайте, я уеду — у меня же отпуск. И не вернусь. Я никому не позволю отнять у меня ребёнка от любимого человека, даже ему. Об аборте не может быть и речи.

— Но он должен знать! — воскликнула Каролина и сделала шаг к Эмме. — Как это так: он не хочет. Я не верю! Мой папа — самый лучший папа в мире! И он ради меня…

— Вот именно — ради вас. И ради любви к своей жене. Он прошёл через адскую боль. И теперь страх в его душе: он боится, что горе может опять прийти к нему.

— Глупости! Я не хочу, чтобы вы… ты так уезжала! Он должен знать!

— Простите меня, — опустив голову, тихо сказала Эмма. — Я не хотела ничего плохого, никаких волнений вам или ему. Но так вышло… Нет-нет, не спорьте! Вы же сами говорили про «когда-нибудь». Я лишь добавлю свои несколько слов: когда-нибудь мы просто будем — будем счастливы.

Она взяла сумку и быстро вышла из приёмной. Растерянная Каролина осталась стоять на месте, не понимая, что же ей делать.

Эмма шла по коридорам, высоко подняв голову.

Те, кто случайно попадался на пути, отходили в сторону, глядя на неё изумлённо и здороваясь шёпотом. Она не видела их восхищённых взглядов, устремлённых ей в спину; думала только о том, чтобы Дед не остановил, не начал задавать вопросов.

«Повезло, — успокоилась Эмма, оказавшись на улице через несколько мгновений. — Всё. Впереди поезд, самолёт, родные люди и места. Осталось чуть-чуть».

Снег валил хлопьями, не давая возможности разглядеть ничего вокруг. Снежинки, слипшиеся друг с другом в крепкие объятия, падали с неба отвесно. Эмма подняла голову вверх, готовая увидеть серые, тяжёлые облака, но ничего не рассмотрела. Хлопья сыпались на лицо, таяли, смешиваясь со слезами.

«И всё же спокойно на душе. Мне некого ни в чём винить, наоборот, я благодарна за каждый день, миг, вздох. Чего ещё могу пожелать? Только счастья любимым людям. А себе сил — чтобы на всё хватило».

Она неторопливо уходила от здания офиса, думая уже о том, что ожидало её впереди: поездки, встречи, разговоры. Эмма была уверена, что ни мать, ни приёмный отец не скажут слова против её решения. И будут только рады, что она, наконец, станет счастливой мамой. Так представлялось ей…

Снег падал нескончаемым потоком, навевая мысли о предстоящем, самом любимым всеми празднике. Но он мешал смотреть, залепляя глаза и цепляясь за ресницы. Эмма автоматически сунула руку в сумку, висевшую на плече, пошарила в поисках очков и вдруг вспомнила, что оставила их на столе. На такой случай у неё всегда были запасные, не «хамелеоны», а простые, солнечные.

«В них хуже видно, но хоть какая-то защита от снегопада. Хорошо, что ветра нет, а то бы и капюшон стаскивало с головы», — рассудила она, надевая очки и пряча руки в карманы пуховика.

Пришлось поморгать немного, чтобы привыкнуть к тёмным стёклам. За мельтешащей белой завесой ей показалось, что кто-то движется впереди навстречу. Эмма прищурилась, стараясь разглядеть человека. Через несколько секунд поняла: этот кто-то был мужчиной, который быстро бежал по аллее. Сквозь стук собственного испуганного сердца Эммы услышала частое хриплое дыхание приближавшегося.

«То ли от страха, или из-за эха на пустой улице, но мне кажется, что и сзади кто-то пыхтит», — успела подумать она, прежде чем разглядела Арсения, почти добежавшего до неё.

Его лицо было красным; светлые волосы намокли от снега или пота и теперь казались прилипшими ко лбу грязными прядями. Коричневая короткая куртка до пояса чуть задралась от быстрых движений, из-по неё выползла светлая рубашка. Тёмные брюки в обтяжку были заправлены в высокие ботинки, но тоже выехали наружу и пузырились над обувью мешками. Эмма бы и рассмеялась над таким непривычным образом всегда аккуратного мужчины, но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы замереть. Он уже стоял перед ней, тяжело дыша и силясь выговорить хоть слово. Наконец, смог заговорить. И не только…

Арсений схватил её «за грудки» и начал трясти изо всех своих сил. Очки тут же слетели с Эммы и, попав под его ботинок, жалобно хрустнули. Уже и капюшон сполз с её головы, но это лишь раззадорило нападавшего.

— Ты во всём виновата! Ты, с*ка облезлая! — почти визжал он. — Специально подсунула мне… А я поверил! А меня сегодня уволили! Как пса помойного выкинули, без копейки! Статью пришили! Ты гадина! Тварь! С*ка! Я из тебя душу вытрясу! Размажу, как… блоху, вшу, моль ты серая!

«И это мужик? Да он даже ругаться не умеет. Лепечет что-то… Голова сейчас отвалится, если он не отстанет от меня», — вдруг ощутив полное спокойствие, подумала Эмма.

Арсений дышал ей в лицо, брызгал слюной, вызывая тошноту и желание вырваться. Вынув руки из карманов, она подняла их между его руками и резко развела в стороны. Эмма знала силу своих плеч, рук, кистей: не зря же столько лет отдала плаванию. Мужчина, не ожидавший сопротивления и столь мощного толчка от женщины, отлетел назад, потерял равновесие и шлёпнулся на спину.

— Это я виновата том, что ты украл информацию? Я? — наступая на него, грозно произнесла она. — Я заставила тебя фотографировать экран моего компьютера? Я отправила тебя к начальнику с добытой информацией в клювике? За что боролся, на то и напоролся. Себя во всём вини.

— Да я тебя придушу! — снова завизжал Арсений и стремительно вскочил на ноги.

Но не успел сделать и шагу к Эмме, как из-за её спины вылетел увесистый снежок и угодил ему точно ниже пояса. Мужчина захлебнулся воздухом, согнулся пополам и прошипел, наконец-то, что-то нецензурное.

— Лапы свои от неё убери, ты, мерзкий червяк! А то я сейчас тебя…

Шустрым пушечным ядром к нему подскочила Раечка и пнула коленом в плечо, отчего Арсений завалился набок, продолжая скулить и подвывать от боли.

— Ишь чего удумал! На беззащитную девушку набрасываться! Вонючими лапами её трогать! Нет, я не сдержусь! На тебе!

И она дала ему пинка под обтянутую брюками задницу. Но он, видимо, и не заметил этого тычка, всё ещё матерясь и пытаясь отползти или встать на колени.

— Раиса! — воскликнула Эмма, стараясь не улыбнуться. — Успокойся,