Дикий и злой Дед Мороз! - Татьяна Михаль

баню по какой-то супер современной схеме из журнала, и она чуть не развалилась, и про то, как мама выращивала какие-то экзотические цветы, которые вымерзали первой же зимой, но она не унывала.

Ближе к полуночи гость начал собираться.

Я сунулась упаковывать ему еды с собой:

— Дядь Коль, возьмите салата, курицы ещё осталось…

Он не отказался.

Кивнул со словами:

— Спасибо, дочка. Завтра с утра на ферме буду, как раз перекусить возьму.

Мы нагрузили его сумку, и он, тронутый, уехал домой, унося с собой кусочек нашего тепла и полный желудок.

Когда дверь закрылась, я обернулась и прижалась лбом к Захарову плечу.

— Я давно… так душевно не принимала гостей. Давно не чувствовала, что это не обязанность, а радость.

Он обнял меня, его большая ладонь легла мне на голову, гладя волосы.

— Что-то у нас с тобой окружение было неправильное, – произнёс он тихо, задумчиво. – Люди, которые думают только о выгоде, которые предают, которые лезут спасать, когда не просят. Но я рад, что мы начали это исправлять.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были серьёзными, но в них горел тёплый огонёк.

— И заметь, мы начали с себя, – рассмеялась я. – Не пошли менять мир. А просто… стали другими. Здесь. Вместе.

— Самая правильная точка для начала любых изменений, – согласился он и наклонился, чтобы поцеловать меня.

Его губы пахли чаем, пирогом и олениной, странное, но на удивление уже такое родное сочетание.

— А завтра, – сказал он, отрываясь на сантиметр, – я покажу тебе своё логово. Готовься. Там есть только я. И мой хаос, который я называю порядком.

— Страшно интересно, – прошептала я, целуя его в ответ. – Главное, чтобы там была горячая вода. И ты.

— Горячая вода есть, – заверил он, смеясь. – А я тем более.

Мы вернулись на кухню, сели на стул. Точнее, Захар сел, а я к нему на колени.

Так и сидели среди остатков пиршества и тишины, и я думала, что правильное окружение – это не про количество людей.

Это про качество тишины между вами, которая наполнена пониманием, и про качество шума, когда вы вместе смеётесь за одним столом.

И нам, кажется, только что удалось и то, и другое.

Глава 24

* * *

— ЮЛИЯ —

На следующий день мы поехали в город. В его квартиру.

Я сидела за рулём и чувствовала себя так, будто везу не себя и Захара, а бомбу под названием «моё ожидание».

Я вертелась, поправляла зеркало, включала и выключала подогрев сидений, перебирала радиостанции.

Что-то всё мне мешало, и было как будто не так.

— Юля, – раздался спокойный голос Захара. – Если бы ты так управляла снегоходом, мы бы с тобой уже десять раз перевернулись и врезались в лосиное стадо.

Я вздрогнула и нажала на тормоз резче, чем нужно, хотя мы ехали сорок километров в час.

— Будь ты в страховке и имей с собой права, я бы тебя посадила за руль, – выпалила я, чувствуя, как нервная дрожь подбирается к пальцам. – А то я… я просто атас какой-то.

— Да что с тобой? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.

Светофор впереди загорелся красным. Я остановилась, упираясь лбом в верхнюю часть руля.

— Не знаю, – призналась я. – Наверное, я сейчас узнаю о тебе что-то такое, что…

Я замолчала, сама испугавшись полёта мысли.

— Что? – его голос стал тише, но твёрже.

Я не смогла смотреть на него. Глаза уставились в красный огонёк светофора.

— Что что-то либо заставит меня полюбить тебя ещё сильнее… либо расстроит меня до слёз, – прошептала я, чувствуя себя дурочкой, которая сама накрутила себе сценарий апокалипсиса из-за поездки на его квартиру.

В салоне на секунду повисла тишина, которую разрезал только тихий гул мотора.

Потом Захар произнёс медленно, вычленяя главное, как учёный ключевой элемент из формулы:

— Ты сейчас призналась мне в любви?

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В этот момент светофор сменился на зелёный.

Машина сзади вежливо, но настойчиво прогудела, заставляя меня двигаться.

Я дёрнулась с места.

— Давай об этом поговорим позже? – пробурчала я, впиваясь взглядом в дорогу. – А то врежусь в кого-нибудь, и наши прекрасные отношения закончатся в кювете и вызовом ГИБДД.

Захар тихо рассмеялся.

— Юля-Юля, – покачал он головой. – Не бойся. Я остаюсь всё тем же Захаром Морозовым. Просто в городской среде. И мне… – он сделал паузу, подбирая слова, – невозможно приятно, что кто-то меня любит. И что это ты. И ты мне тоже стала небезразлична. Очень.

Его слова обдали меня тёплым, живительным душем. Но в них не было главного. Того самого важного слова.

— Но… о любви ещё нет и речи, да? Ещё рано? – осторожно выдохнула я, сворачивая с кольца на более спокойную дорогу.

Он помолчал. Слишком долго.

— Любовь… – начал он, и его голос приобрёл отстранённую, рассуждающую интонацию. – Знаешь, мне кажется, люди её сильно романтизируют и преувеличивают. У меня это слово часто ассоциируется не с крыльями за спиной, а со страданием. Редко бывает, чтобы любовь равнялась чистому счастью без примесей. Рано или поздно всё равно будет больно.

Меня будто слегка стукнули по голове.

Я на миг отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

На его профиль, напряжённый и серьёзный.

— То есть ты считаешь, что кто-то из пары непременно предаст? – выпалила я, и в голосе прозвучала обида за нас, за наше только что родившееся «мы».

— Я говорю не только о предательстве и изменах, хотя не исключаю эти факторы, – сказал он, глядя в своё окно на промелькнувшие панельные громады. – Есть ещё такие объективные вещи, как… смерть. Уход близкого человека. Это боль, которую нельзя предотвратить, договориться или как-то её избежать. Она просто есть. Закон природы.

Ледяная тишина растеклась по салону.

Я всё поняла.

О, Боже, я наконец-то поняла, откуда растут ноги у этой его брони, у этого страха «не обременять» собой.

— И ты… предпочитаешь не любить вовсе, чтобы не испытывать этой боли?