Их беда. Друзья моего отца - Элис Екс

— Черт… Черт… Черт.

Я улыбалась как последняя дура, хватая воздух ртом, будто только что вынырнула из-под воды. Дышать получалось плохо — грудь подрагивала, сердце колотилось слишком быстро, а тело всё ещё отзывалось эхом, будто не понимало, что всё уже закончилось.

Меня накрыло смехом. Не тихим, не милым — резким, рвущимся наружу. Я смеялась так, будто что-то внутри треснуло. С надрывом. До боли в животе. До хрипоты в горле. Смеялась, пока вдруг не почувствовала, как по щекам покатились слёзы.

И вот тогда смех сломался.

Это уже была не радость — истерика. Чистая, голая. Та, что вырывается, когда нервная система сдаётся и перестаёт притворяться, что всё под контролем. Я дрожала, смеялась и плакала одновременно, не в силах остановиться.

Мозг, помятый, как лист бумаги, наконец начал что-то понимать. Складывать картинку. Осознавать.

Это закончится. Обязательно закончится.

Я не принадлежу их миру. А они — моему. Мы просто пересеклись в точке, где было слишком много адреналина, опасности и чувств, чтобы остаться прежними. И от этой мысли стало нестерпимо горько.

Закрыла глаза, позволяя слезам течь — без стыда, без попыток остановить. Гордый и Лев не мешали. Они просто были рядом. Не словами — телами, теплом, тихим присутствием. Чьи-то пальцы легли на плечо, медленно, осторожно, будто проверяя, можно ли. Кто-то другой убрал прядь волос с лица. Касания были мягкими, не требующими, не ведущими — только поддерживающими.

Дыхание было рваное, а они молчали, как будто понимали: сейчас любые слова будут лишними. Их ладони скользили по коже спокойно, уверенно, возвращая меня в тело, в этот момент, в «здесь и сейчас». И в этой тишине, среди прикосновений и ровного дыхания рядом, боль постепенно отступала — не исчезала, но становилась терпимой.

Я не была одна. И этого оказалось достаточно.

— Лол, — Лев первым нарушил тишину.

— Все…

Хотела сказать «в порядке». Честно хотела. Слова уже почти сложились, но вместо них из груди вырвалось ещё одно рыдание — резкое, некрасивое, до боли в горле. Меня словно снова разорвало изнутри.

Я почувствовала, как меня аккуратно, почти бережно завернули в одеяло. Тёплое. Тяжёлое. Как кокон. Чьи-то руки держали крепко, но не сжимали. Гордый сел ближе, я узнала его по запаху, по этой грубой, знакомой энергии рядом. Лев был с другой стороны — тихий, внимательный, слишком живой для молчания.

— Что случилось? — спросил он негромко. Не требовательно. Не резко. Так, как спрашивают, когда готовы услышать любой ответ.

Я мотнула головой, уткнувшись лбом в чьё-то плечо. Слёзы продолжали литься, горячие, злые, будто из меня вытекало всё, что я держала слишком долго.

— Не сейчас… — прошептала я. Голос сорвался. — Пожалуйста. Не сейчас.

Никто не давил. Никто не требовал. Только ладони — на спине, на волосах, на плечах. Медленно. Успокаивающе. Как будто они собирали меня по кусочкам.

— Скажешь, — тихо сказал Гордый. Не вопрос. Утверждение. — Когда всё это дерьмо закончится.

Глубоко вдохнула, дрожащим выдохом выдавила из себя слова:

— Я скажу. Обещаю. Когда мы разберёмся с тем, кто за мной охотится.

Я подняла мокрые глаза, посмотрела на них по очереди. Оба такие взволнованные. Словно им не все равно что со мной. От этого в груди заныло еще сильнее.

Хотелось закричать, что не надо. Не надо! Не надо показывать свои чувства. Не надо быть такими нежными со мной.

Лучше чтоб презирали, как в первые минуты нашего знакомства. Лучше чтоб голую к батарее приковывали и обзывали.

Я отвела глаза, вцепившись пальцами в одеяло, будто оно могло удержать меня на месте. Потому что если я позволю себе поверить, что им правда не всё равно… если позволю этому чувству пустить корни — обратно дороги уже не будет.

— Тебе нужно отдохнуть. — Лев коснулся губами к моему виску. Черт.

— Мы, кажется, переборщили, — с ноткой вины в голосе пробормотал Гордый.

Да, они переборщили. Они заставили меня поверить, что это все может существовать. Что мы можем быть вместе.

Это было невозможно…

Глава 40. Лев

Я видел это раньше. Не один раз. Момент, когда человек делает вид, что всё нормально, а внутри уже всё решено.

Лола была не глупая. И не наивная, как иногда пыталась казаться. Она всё поняла. Не словами — кожей. Тем, как задерживала дыхание, когда мы были слишком близко. Тем, как отводила взгляд, когда заботы становилось слишком много.

Ей было проще, когда мы были грубыми. Когда всё было понятно и жестко. А сейчас… сейчас она тонула в том, что нельзя