Судьба исправлению подлежит. Шаг второй - Сусанна Ткаченко

знало — оно вздрагивало от каждого нового прикосновения, каждого поцелуя, каждого сантиметра обнажённой кожи, будто всё впервые. Это и было впервые. Потому что впервые с тем, кого люблю по-настоящему, а не придумала чувство сама.

Карсиан расстёгивал мою одежду так, словно разворачивал что-то бесценное. Ни спешки, ни суеты. Каждое движение — вопрос. Каждая пауза — ожидание ответа. И я отвечала — вздохом, прикосновением, тем, как подавалась ему навстречу, не в силах больше выносить даже тонкую прослойку воздуха между нами.

Когда последний кусочек ткани упал на пол шатра, Карсиан отстранился на мгновение — просто посмотреть. И в его глазах я увидела такое, от чего горло сжалось. Не жадность — восхищение. Не голод — благодарность. Словно он до последней секунды не верил, что это происходит.

— Никого красивее тебя не видел, — сказал хрипло. — Невыносимо тебя хочу.

Я потянула его к себе, потому что слова кончились. Они были не нужны. Всё, что нужно, он говорил руками, губами, всем собой — медленно, горячо, правильно. Так правильно, что я забыла ту другую жизнь, забыла неловкость и разочарование, забыла всё, кроме этого момента.

Тело вспыхнуло от первого интимного прикосновения, от ощущения его кожи на моей, от того, как он прошептал моё имя, прежде чем мы стали одним целым. Было больно — коротко, остро, на один удар сердца. Тело помнило то, чего не помнила память. А потом боль растворилась, уступив место чему-то такому, для чего я не знала слов ни в одной из двух своих жизней. Волна, которая поднималась медленно, раскачивалась, нарастала — и наконец захлестнула с головой, выбив из лёгких воздух.

Карсиан уткнулся лицом мне в шею, дыша тяжело и рвано, и я обхватила его руками, прижала к себе — крепко, до побелевших костяшек — и не собиралась отпускать.

Мы лежали в тишине, переплетённые так, что не разобрать, где заканчивается он и начинаюсь я. Карсиан рисовал кончиками пальцев что-то на моём плече — бессмысленные узоры, ленивые завитки. А я слушала его сердце — ровное, сильное — и думала о том, что вот она, та самая жизнь, ради которой стоило умереть и родиться заново.

— Карсиан?

— Да?

— Спасибо, что ты есть. Что поверил мне и дождался.

Он приподнялся на локте, посмотрел на меня сверху вниз — растрёпанный, с припухшими губами и совершенно шальными глазами — и усмехнулся.

— Ты же понимаешь, что я собираюсь повторить? Через пять минут. Максимум.

Я рассмеялась — счастливо, легко — и притянула его к себе за шею.

— Можно через три.

Я в этот момент мечтала только о том, чтобы мой отец и Тристан не слишком торопились возвращаться.

И мои мечты сбылись! Мы даже поспать успели и вышли из шатра сами — только потому, что проголодались. Проснулась я от того, что Карсиан целовал моё плечо, и первой мыслью было не «где я?», а «пусть это никогда не заканчивается». Но желудок оказался убедительнее романтики — он заявил о себе так громко, что Карсиан рассмеялся мне в шею и признался, что у него та же проблема.

Мариэлла тоже выспалась и как раз грела воду на чай и варила в походном котелке яйца. В пассажирском отсеке пахло травяным сбором и чем-то домашним, уютным — и на секунду мне показалось, что мы не на подводной лодке посреди океана, а в обычной кухне.

За столом сидел старпом Верещагин и пялился на Мари во все глаза.

— Доброе утро! — смущённо выпалил он, увидев нас в дверях отсека, и вскочил на ноги.

Понял, что мы заметили его восхищённый взгляд, и залился краской до кончиков ушей. Впрочем, я его понимала. Мари действительно выглядела изумительно. Она смыла боевой раскрас Хейли, включая краску с волос. Оказывается, иссиня-чёрный — не натуральный цвет девушки. На самом деле она рыжая — яркая, медная, с золотистым отливом, — и это ей невероятно шло. Черты лица, которые казались хищными и жёсткими в образе дочери паучихи, без тёмного грима смягчились, стали тоньше, живее. Мари будто вылепила из чужого тела что-то своё — и у неё получилось.

— О, а вот и вы! — Она окинула нас быстрым взглядом, чуть заметно усмехнулась, но деликатно промолчала о причинах нашего позднего подъёма. — Что-то я волнуюсь за наших. После завтрака пойдём за ними?

И не успела она договорить, как из головного отсека донесся сигнал. Верещагин бросился в рубку и крикнул оттуда:

— Идут! Все целы! Выглядят довольными!

Я прошла к лавке и упала на неё с невероятным облегчением. Если честно, бегать по мрачному Палюсу больше не хотелось ни капли. Хватит с меня этого материка на несколько жизней вперёд.

«Невидимка» дёрнулся и вышел на берег. Дверь откинулась, и первым в неё вошёл мой отец. Усталый и грязный, но счастливый. Он буквально светился изнутри.

— О! Чай! — обрадовался он, принюхавшись. — Мне требуется большая кружка горячего, а потом спать!

— А я сразу спать, — заявил протиснувшийся следом Апрель. Он выглядел так, будто его протащили через все арки Палюса волоком — дважды.

— И я, — присоединился к нему Леон, который в теле Тристана умудрялся выглядеть измотанным, хотя тело-то было в прекрасной форме.

— Брат, доставай свой шатёр. Надеюсь, мы там все поместимся на кровати, — пробурчал Тристан, вошедший последним. Леоновское лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд был цепким, живым.

Мы с Карсианом переглянулись.

— Может, расскажете для начала, как всё прошло? — спросил он.

В шатре мы, конечно же, убрались и застелили кровать. Но всё равно укладывать в наше гнёздышко четверых мужчин мне казалось неправильным. И Карсиану, судя по его лицу, тоже.

Отец без слов вытащил из рюкзака массивный ларец и поставил его на стол. Старый, из тёмного металла, с истёршимися серебряными уголками и гербом, который я не узнала: огромный ящер с расправленными крыльями и разинутой пастью.

— Там много записей и непонятные артефакты. Мы только поверхностно пробежались, но поняли, что шанс добыть новые Последние надежды есть, и углубляться в изучение не стали. Отдохнём, а потом зароемся с головой.

Мы с Карсианом опять переглянулись, но уже совершенно с другим настроением. Последние надежды — это такой мощный козырь! Если это правда, то нам никакие враги не страшны. Теперь запускать посторонних в наше любовное гнёздышко было не жаль.

— Идите, только переводчик Апреля нам оставьте, — выпалила