Ты моя, лисица! - Влада Ясная

водит языком по влажным складкам, собирая её сок, и она чувствует, как его язык проникает внутрь – медленно, глубоко. Алиса стонет, вцепляется в простыни, и его язык двигается внутри неё, такой длинный, что достаёт до ее точки удовольствия.

– Потап, – шепчет она, и в её голосе – удивление, восторг, наслаждение.

– Ты чувствуешь? – он поднимает голову, и его язык облизывает губы. – Как я тебя люблю?

– Да, – она сжимает его плечи, притягивая ближе. – Не останавливайся.

Он снова опускается, лижет её, водит по клитору, то ускоряясь, то замедляясь, и Алиса чувствует, как внутри нарастает волна, готовая накрыть её с головой. Она балансирует на грани, не давая себе кончить, потому что хочет растянуть это удовольствие, запомнить каждое движение, каждый вздох.

– Я сейчас, – шепчет она, и он отстраняется, не давая ей кончить.

– Не торопись, – говорит он, и его голос звучит хрипло. – Я хочу войти в тебя. Я хочу смотреть в твои глаза, когда ты будешь кончать

Он поднимается, нависает над ней, и его член – огромный, пульсирующий, покрытый шерстью у основания – прижимается к её животу. Она смотрит на него, на его звериные глаза, на его шерсть, на его когти, и чувствует, что он стал собой настоящим – не тем хирургом из больницы, не тем грубым любовником, а тем, кто принимает свою сущность и не боится показать её ей.

– Войди в меня, – шепчет она, и он входит – плавно, глубоко, не спеша, глядя ей в глаза.

Она обвивает его бёдра ногами, и он начинает двигаться – медленно, ритмично, и она чувствует каждую его пульсацию, каждое движение, каждое касание. Он наклоняется и целует её, его язык сплетается с её языком, и они движутся в одном ритме – нежном и тягучем.

– Смотри на меня, – просит он, и она открывает глаза, встречаясь с его жёлтым взглядом.

Она кончает, когда он проводит пальцами по её клитору – нежно, почти невесомо, – и её тело содрогается, сжимает его член, и она кричит его имя, не стесняясь, громко, на всю комнату. Он смотрит на неё, на её глаза, на её рот, на её распущенные волосы, и кончает следом, и его рычание смешивается с её криком.

Они лежат в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и Алиса гладит его по голове – по жёстким, влажным волосам.

– Ты меня боишься? – спрашивает она, и в её голосе – улыбка.

– Немного, – отвечает он, и это честно. – Но мне нравится.

Они засыпают в обнимку, и когда мама возвращается с прогулки, она заглядывает в спальню, видит их – спящих, переплетённых, – и тихо закрывает дверь. Она улыбается и шепчет:

– Ну наконец-то.

Алиса проваливается в тяжёлый, вязкий сон. Ей снится Питер, её старая квартира, и дверь, в которую кто-то настойчиво звонит. Она открывает – на пороге Зина.

Алиса хочет захлопнуть дверь, но не может пошевелиться. Тело парализовано, только сердце колотится где-то в горле. Она пытается крикнуть, позвать Потапа, но из горла вырывается только беззвучный хрип. Зина смеётся, и смех её – ледяной, торжествующий – разносится по коридору, множится эхом.

Глава 21. Медвежий дом

Потап находит дом на окраине Великого Новгорода – небольшой, деревянный, с резными наличниками и садом, где растут старые яблони и большой малинник. Он покупает его за наличные, даже не торгуясь, потому что это не просто недвижимость, а будущее. Будущее, которого у него никогда не было. Он нанимает бригаду, разбирает избушку и строит вместо нее надежный кирпичный дом, не жалея накопленных денег. Пока Алиса думает, что он пропадает на работе, он тайком строит им берлогу: приезжает по вечерам и выходным проконтролировать процесс. Он мечется между работой, стройкой и сыном, спит сначала на съемной квартире, потом на раскладушке в пустых стенах, пока идет ремонт. Он вымотан, но счастлив, как никогда. Наконец-то в его жизни появилась настоящая цель.

Детская комната получается солнечной, с желтыми обоями и белыми шкафчиками. Он сам собирает кроватку, привозит игрушки: плюшевого медведя, деревянную лошадку, пирамидку из колец. Он не знает, что нужно детям, просто берёт самое популярное, самое красивое, потому что хочет, чтобы его сын рос в любви и достатке. А в дальнем конце коридора, за тяжёлой дверью, он обустраивает берлогу для себя – комнату без окон, с мягким ковролином на полу, с затемнёнными лампами, где можно лежать и слушать, как за стеной шумят яблони или шуршит дождь.

Он приглашает Алису в последнюю субботу сентября, и мама остаётся с внуком. Говорит, что хочет отпраздновать полгода их сыну. Она едет на такси, недоверчивая, настороженная, и когда машина останавливается у калитки по указанному адресу, её глаза расширяются.

– Это… твоё?

– Наше, – он открывает калитку, пропускает её вперёд.

Они идут по дорожке, усыпанной гравием, и Потап видит, как она оглядывается – на яблони, на крыльцо с верандой. Внутри пахнет деревом, лаком и краской, и Алиса придирчиво принюхиваясь молча проходит по комнатам: гостиная с камином, кухня по последнему слову техники и большим столом, ванная с чугунной ванной на львиных лапах. Потап идёт следом, не говорит ни слова, только смотрит на её лицо – на её глаза, на её губы, на её пальцы, которые гладят стены.

– Здесь будет детская, – он открывает дверь, и Алиса замирает.

Солнечный свет заливает комнату, и на полу, на ковре, разбросаны игрушки. Кроватка с москитной сеткой, шкафчик с распашонками, стул для кормления. Она подходит к окну, проводит пальцем по подоконнику – чисто. И внутри неё что-то ломается, тает, превращается в тёплую волну.

– Ты… ты сделал это сам?

– Я хотел, чтобы ты знала: я серьёзно, – он впервые не знает, куда деть руки, и его голос дрожит. – Я не играю.

Алиса вытирает щёку, не глядя на него. Она идёт дальше, открывает дверь в конце коридора, и в лицо ей ударяет темнота. Потап зажигает свет, и она видит комнату без окон, с низким потолком, с ковром на полу.

– А это?

– Это берлога, – он усмехается. – Здесь мы будем прятаться с Кириллом и секретничать.

Она возвращается в гостиную, садится на диван, и Потап опускается перед ней на одно колено. В руке у него не кольцо, а ключи от дома. Они звенят,