Эпоха безумного короля - Анастасия Райнер

слюной. Изабель помнила, что все, чего жаждут эти вампиры, – съесть ее, как когда-то съели ее мать. И все же… в ее нежном девичьем сердце еще долгое время жило сострадание к судьбам тех, кому не посчастливилось обрести бессмертие.

Однако изо дня в день отец настойчиво повторял:

– Это не люди, Изабель! За привычной человеческой оболочкой ты не отыщешь ничего, что присуще нам! Поэтому не отворачивайся, а смотри и привыкай! Варианта лишь два: вампиры будут страдать, пока не передохнут, либо мы поработим их прежде, чем они поработят нас! Потому что солнце должно принадлежать только живым!

* * *

Ранним утром, сразу после визита почтальона, Ричард Дайер вызвал Изабель в свой кабинет, чтобы пообщаться с глазу на глаз. На отполированном до блеска столе лежало одно-единственное раскрытое письмо, о содержании которого и пошла речь.

– Эдмунд Томпкин добивается официальной помолвки на «Черно-белом маскараде», – в интонации обычно сдержанного герцога звенели нервы. – Слишком рано. Нам нужно отсрочить этот момент. Орден еще не готов выступать.

– Но ведь маскарад уже завтра! – без надобности напомнила потрясенная Изабель. Ранее действовала договоренность, что помолвка с вампиром состоится, когда она достигнет совершеннолетия. Девушка полагала, что в ее распоряжении еще целый год. Целый год на то, чтобы выстроить с помощью отца выигрышную стратегию и убить жениха. А что теперь? Куда ей деваться? Все намеченные планы рухнули в одночасье. – Времени почти не осталось! Каким образом я теперь отсрочу помолвку, если Томпкин настаивает? Если обращается напрямую к вам, отец, зная, что вы во всем поддерживаете короля и ратуете за весь вампирский род? Похоже, наша двойная игра зашла в тупик!

Перед глазами Изабель тотчас пронеслись ужасные картины: она в подвенечном платье становится женой вампира, а после прямо там, в соборе, ее кладут на алтарь и обращают в неоната, высасывая из нее жизнь и разрывая все связи с ее несчастной, обреченной душой…

– Отставить истерику, дочь! Я уже все решил. А потому завтра при многочисленных свидетелях ты закатишь скандал.

Изабель несколько раз непонимающе моргнула:

– Прямо на балу?

– Прямо на балу, – твердил герцог.

– Но под каким предлогом, если я не должна выдавать наше отношение к вампирам?

– Ты воспротивишься неравному браку. Отвергай ухаживания Томпкина, откажись с ним танцевать, подними на смех его намерения. Для тебя последствий не будет, все спишут на юный возраст и избалованный нрав. А для меня это станет предлогом укрыть тебя еще хотя бы на год и доказать свою «верность» королю.

– Хорошо, отец, – как и всегда, согласилась девушка. И только в синих глазах засела такая невообразимая печаль, от которой даже у сурового Ричарда Дайера вдруг екнуло сердце.

Видит Бог, он не желал такой участи ни себе, ни тем более своим детям. Но так вышло, что вся сила теперь сосредоточена в его руках. Во имя будущего, свободного от вампиров, он обязан поставить на кон все, что имеет. Все свои деньги, людей, поклявшихся ему в верности, родного сына и любимую дочь.

В какую красавицу она превратилась! Превзошла даже Гортензию, чья слава разлетелась по всему свету, найдя отражение в десятках портретов. А у Изабель даже портретов больше нет, он сжег их все. Для того чтобы как можно меньше людей знали, как теперь выглядит его повзрослевшая дочь.

Изабель без преувеличения стала первой красавицей, на фоне которой меркли все юные девы. А вампиры на красоту падки. Даже не будь Изабель дочерью герцога, эти твари все равно захотели бы сотворить из нее бессмертную. Заполучить этот уникальный трофей. Сделать ее невинную, нежную, расцветшую красоту вечной. И тем самым лишили бы его дочь самого ценного – души.

Но он ни за что этого не допустит.

* * *

Замысел герцога сработал. Под предлогом сурового наказания он вновь скрыл дочь от целого мира. За то время, что они выиграли, нужно было отыскать двойников Изабель. И чем больше найдется девушек, тем лучше. Сложность состояла в том, что действовать приходилось в условиях строжайшей секретности. Нельзя было просто выйти на площадь и во всеуслышание объявить смотр шестнадцатилетних девиц с белой кожей и темными волосами. Девушек искали скрытно, а после начиналась еще более трудоемкая работа, ведь предстояло определить, на чьей стороне претендентка: поддерживает она политику короля или втайне молится о победе охотников. Если девушка искренне ненавидела вампиров, с ней заключали союз и она по доброй воле соглашалась сыграть роль именитой Изабель Дайер.

Дело шло медленно: за три месяца удалось отобрать лишь четверых претенденток, да и те простолюдинки до мозга костей. Не держат осанку, косноязычны, не обучены ни танцам, ни верховой езде, ни этикету, ни письму и даже, как выяснилось, не умеют пользоваться столовыми приборами. Таких даже обучать бесперспективно, но делать нечего. Уж лучше рисковать ими, чем любимой дочерью.

– Тебе нужно встретиться и поговорить с каждой девушкой, – сказал герцог, впервые за долгое время посетив покои Изабель.

Чувствуя себя здесь чужим, он неловко прошелся по комнате и присел на кровать с бесконечными рюшами. Изабель же сидела за туалетным столиком, пока ее расчесывала камеристка.

– Хорошо, – кивнула она, глядя на отца в отражении. – Что я должна выяснить?

– Нужно определить, какая из них наиболее походит на тебя в самых мелочах. Какую будет проще переделать в Изабель Дайер за то короткое время, что у нас осталось. За неделю ты должна определиться, и тогда художники сразу же начнут писать портреты с лже-Изабель, ведь масляным краскам нужно много времени, чтобы высохнуть. Медлить нельзя.

Изабель ответила отцу, что поняла задачу, и они попрощались. Когда герцог уже был у дверей, к нему вдруг обратилась камеристка:

– Ваша Милость, пожалуйста, простите, что вмешиваюсь. Но роль вашей дочери могла бы сыграть я.

Герцог резко обернулся, и девушка присела в поклоне настолько изящно, словно и сама была придворной дамой.

– Пожалуйста, только не ты! – Изабель в неверии замотала головой.

– Все хорошо, госпожа, – улыбнулась ей камеристка, – я сама этого желаю.

– Как вас зовут? – спросил герцог, рассматривая камеристку так, словно впервые ее заметил.

Слуги для него были не более чем серыми тенями, на лица которых он обычно не глядел. То было не пренебрежение, скорее нежелание отвлекаться на столь несущественных людей. Он знал, что это не соответствует религиозным предписаниям, а потому компенсировал свое отношение щедрым жалованьем.

– Меня зовут Марион Веймор, Ваша Милость, – девушка еще раз поклонилась.

– Марион, нет! Не делай этого! – взмолилась Изабель, тем самым вызывая отцовское недоумение.

Ричард Дайер давно не говорил с дочерью по душам, а потому он