Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

— Мы вернем детей, — сказала она. — А потом разберемся с этим.

— Разберемся, — повторил он, и в голосе его снова появилась та странная уверенность, которой не было минуту назад.

Они вышли к ручью к вечеру. Вода была черной — не от грязи, от чего-то другого, что жило в ней, не давая солнцу проникнуть на дно. Алиса присела на берегу, зачерпнула ладонью, но пить не стала — вода была холодной, как лед, и пахла железом.

— Не пей, — сказал Влад, садясь рядом. — Она мертвая. В нее спустили тьму. Все, что жило здесь, умерло. Рыба, растения, даже насекомые. Вода чистая, но мертвая.

Алиса посмотрела на ручей. Он тек медленно, едва шевелясь, и в его глубине не было ничего — ни водорослей, ни камней, ни жизни.

— Как далеко до капища? — спросил Михай.

— Час ходу, — ответил Влад. — Если идти быстро. Если не наткнемся на засаду.

Он поднялся, подошел к краю поляны, вглядываясь в темноту между деревьями.

— Они уже знают, что мы здесь, — сказал он. — Чувствуют.

— Как ты? — спросил Лютобор.

Влад обернулся.

— Как я?

— Ты чувствуешь их так же, как они чувствуют нас? Или это они чувствуют тебя?

Наступила тишина.

Алиса видела, как напряглись плечи Влада, как его рука легла на рукоять меча, как Лева, сидевший у ее ног, вдруг поднял голову и замер, глядя на инквизитора.

— Я не знаю, — медленно сказал Влад. — Я не знаю, что я чувствую. Иногда мне кажется, что я — это они. А иногда — что они — это я.

Он повернулся к ним, и в лунном свете его лицо казалось бледным, как у мертвеца.

— Вы должны знать, — сказал он. — Если что-то пойдет не так… если я начну… меняться… вы должны меня остановить.

— Как? — спросил Михай.

— Любым способом.

Алиса встала, подошла к нему, взяла за руку.

— Мы не будем тебя останавливать, — сказала она. — Мы будем с тобой.

— Ты не понимаешь, — он посмотрел на нее, и в глазах его была такая боль, что у нее перехватило дыхание. — Там, внутри, есть кто-то. Он ждет. Он хочет выйти. И когда это случится… я не смогу контролировать себя. Я не смогу… защитить тебя.

— А я не просила меня защищать, — ответила Алиса. — Я просила быть рядом.

Она обняла его.

Это случилось само собой — не решение, не выбор, не обдуманный шаг, а просто движение тела, которое устало сражаться, устало выбирать, устало быть сильным. Руки сами поднялись, сами легли ему на плечи, сами притянули ближе. И он, этот высокий, жесткий, сломанный человек, который не умел быть мягким даже во сне, обнял ее в ответ.

Он прижал ее к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет.

Будто знал, что любое чудо в этом мире дается слишком дорогой ценой, а она была его чудом — единственным, последним, непрошеным. Его пальцы вцепились в ее плащ, сжались, будто хотели удержать, вобрать, защитить от всего, что еще ждало впереди. Губы его прижались к ее волосам, и она почувствовала, как дрожит его дыхание — не от холода, нет, от чего-то другого, что он не умел называть словами.

Лютобор отвернулся.

Он сделал это резко, будто его ударили, и Алиса услышала, как скрипнул хворост под его сапогами, когда он шагнул в сторону. Он не ушел — не мог уйти, потому что его место было здесь, рядом, на страже, в ожидании. Но он не смотрел. Он стоял, вцепившись в рукоять меча, и глядел куда-то в черную воду ручья, где отражалось низкое, багровое небо, и думал о том, что никогда — никогда, даже в самых смелых снах — не осмелился бы просить о таком. Он был воином, он привык брать то, что принадлежит ему по праву силы, но здесь, в этом мире, где правили не мечи, а что-то другое, он оказался бессилен. И это было хуже любой раны.

Михай опустил глаза.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к старой березе, и смотрел себе под ноги. В его взгляде не было ревности — ревность была бы слишком простой, слишком понятной. Была грусть. Тихая, глубокая, такая, которая не кричит, не рвется наружу, а просто живет в человеке, въедается в него, становится частью его дыхания, его шагов, его ночных бдений. Он знал, что никогда не будет тем, кто обнимет ее вот так. Знал с самого начала, с той самой минуты, когда увидел ее на дороге — чужую, растерянную, но уже горящую тем огнем, который он почувствовал сразу. И все равно остался. Потому что быть рядом — это все, что он мог ей дать. И это было больше, чем ничего.

Лева подошел бесшумно, как умеют только коты и тени. Он сел у их ног, положил голову на лапы и смотрел на них — на женщину, которую выбрал своим человеком, и на мужчину, которого она выбрала. В его зеленых глазах, светящихся в сумерках, не было ни осуждения, ни одобрения — было только принятие. Он принял ее выбор, как принимал все, что она делала: безоговорочно, навсегда, до конца. Он был хранителем. И его дело было не судить, а быть рядом.

Ручей тек мимо.

Черный, безмолвный, он казался не водой, а чем-то другим — жидкой тьмой, которая текла между берегами, не смешиваясь с ними, не касаясь их. Лед уже сошел, но вода была еще холодной, по-зимнему тяжелой, и в ней отражалось все: низкое небо, голые ветви, далекие звезды, которые только начинали загораться, и они — трое, стоящие на берегу, и двое, обнявшиеся, не замечая ничего вокруг.

Вода не шумела. Она текла молча, храня в своей глубине тайны этого места, тайны этого мира, тайны тех, кто стоял на ее берегу. Где-то подо льдом, в темной толще, спала рыба, спали водяные травы, спали древние силы, которые не просыпались веками. Им не было дела до людских горестей, до любви, до войны. Они просто жили своей, другой, подводной жизнью, и это тоже было правильно.

Впереди было капище.

Алиса видела его между деревьями — два камня, стоящие рядом, как два брата, как два