Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

Таран ударил в ворота. Это был не тот тяжелый брус, что возят на колесах, — это было живое, дышащее чудовище. Четверо черных фигур несли на плечах окованное железом бревно, и каждый их удар сотрясал дубовые створки до основания. С первого удара посыпалась щепа, со второго — затрещали петли, с третьего — ворота прогнулись внутрь.

— Смолу! — заорал дозорный с башни.

Пахом, стоявший у котла с черной, пузырящейся массой, схватил ковш и плеснул через стену. Кипящая смола ударила в таран, в тех, кто его нес, — черные плащи вспыхнули, завыли, рассыпались, но на их место тут же встали новые.

— Еще! — крикнул Спиридон.

Пахом черпал и черпал, лицо его было бледным, но рука не дрожала. Рядом с ним бабы лили кипяток, кидали камни, выли от страха, но не бежали.

Стены держались.

Спиридон работал как проклятый. Арбалет в его руках взводился и стрелял, взводился и стрелял, и каждая стрела находила цель. Он не целился — он чувствовал. Там, где проходила его стрела, черные фигуры падали, хватаясь за горло, за грудь, за лицо. Рядом с ним, на стене, стояли мужики с луками — плохие лучники, неумелые, но злые. Они стреляли в толпу, не целясь, и иногда попадали. Иногда.

— Не жалей стрел! — кричал Спиридон. — Каждая стрела — чья-то жизнь!

Но стрел было мало. И людей было мало.

Лютобор командовал лучниками и посылал стрелу за стрелой. Каждая его стрела находила цель — не в горло, не в глаз, а в то место, где доспех сходился слабее всего. Он бил наверняка, экономя каждый выстрел, потому что стрел было на счет.

— Второй ряд! — крикнул он, замечая, как черные фигуры перестраиваются для новой атаки.

Второй ряд лучников — мужики из деревни, никогда не державшие лука до этого года, — выдохнули и выпустили стрелы. Половина ушла в молоко, но половина — нашла цели. Трое черных рухнули, еще двое покачнулись, но устояли.

— Хорошо! — заорал Лютобор. — Еще!

Он сам стрелял без остановки, и руки его не дрожали. Он был воином. Он был убийцей. Он был тем, кто умел ждать, целиться и бить наверняка.

Но стрел становилось все меньше.

Дружина Лютобора — те, кто пришел с ним, кто дрался с ним не в одной битве, — держала правый фланг.

Мечники встали стеной, закрывая проход между частоколом и людской. Их была дюжина — немного, но каждый стоил десятка. Копьеносцы били поверх их плеч, доставая тех, кто пытался прорваться. Лучники с крыш снимали тех, кто подходил слишком близко.

— Держать строй! — крикнул командир дружины, старый вояка с лицом, изрезанным шрамами. — Не разрывать!

Черные фигуры накатывали волнами. Первая волна — копья, мечи, топоры. Вторая — тела, трупы, крики. Третья — снова живые, снова с оружием.

Дружина держалась. Но каждый бой забирал силы, и силы таяли.

Первый мечник упал, зажимая распоротый живот. Второй — с разрубленным плечом. Третий — с копьем в груди.

— Замыкай строй! — крикнул командир. — Замыкай, мать вашу!

Но замыкать было некем.

Влад рубился у ворот.

Алиса видела его со своего крыльца — черную фигуру на фоне огня, меч, сверкающий в свете факелов. Она видела, как он сражается. Не как инквизитор, не как палач — как воин.

Меч его пел. Это не было преувеличением. Меч в его руках действительно издавал звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение струны. Он рубил, колол, уходил от ударов, возвращался, и каждый его взмах оставлял после себя падающее тело.

Первый черный плащ рухнул с разрубленной ключицей. Второй — с пробитым горлом. Третий — с рассеченным лицом. Влад двигался быстро, слишком быстро для человека в доспехах, и Алиса поняла: он тоже чувствует магию. Может быть, не так, как она, но чувствует.

Но их было слишком много. Черные фигуры лезли на него со всех сторон. Он отбивался, крушил, убивал, но они все лезли и лезли. Один удар пришелся ему в плечо — доспех выдержал, но Влад пошатнулся. Второй — в ногу, и он опустился на колено.

— Влад! — закричала Алиса.

Он вскочил. Разрубил нападавшего от плеча до пояса. Убил следующего ударом в живот. Отбил копье, которое летело ему в спину, и всадил меч в грудь того, кто его метнул.

Но их было слишком много.

Михай бился у левого фланга. Он не был командиром. Не был стратегом. Не был тем, кто видит поле боя целиком. Он был тем, кто стоит и не отступает.

Меч его ходил ходуном. Он рубил наотмашь, не жалея сил, не думая о завтра. Каждый удар — чья-то смерть. Каждый шаг вперед — чье-то отступление.

— За мной! — кричал он, и мужики с вилами шли за ним.

Они не умели воевать. Они умели защищать свое. Вилы входили в черные животы, топоры рубили черные плечи, рогатины встречали черные клинки. Они падали, вставали, снова падали — и снова вставали.

Михай потерял счет убитым. Руки его налились свинцом, меч стал тяжелым, как бревно, но он продолжал рубить. Потому что если он остановится — они прорвутся. Если они прорвутся — она умрет.

Она. Та, ради кого он готов был умереть.

Черный клинок полоснул его по руке. Кровь хлынула, меч едва не выпал. Михай перехватил его левой, ударил нападавшего в лицо, добил ногой.

— Держитесь! — крикнул он, и голос его сорвался. — Держитесь, братцы!

Но держаться было все труднее.

На стенах Спиридон стрелял уже не целясь.

Стрелы кончались. Арбалетные болты — тоже. Он брал лук, накладывал стрелу, стрелял в толпу, надеясь, что попадет. Рядом с ним Пахом уже не лил смолу — котел опустел, и он бил камнями, теми, что таскали бабы.

— Держись! — крикнул Спиридон. — Держись, Пахом!

Пахом не ответил. Он только кидал и кидал камни, и лицо его было белым, как снег.

Черные фигуры лезли на стены. Первая — Спиридон сбил ее прикладом арбалета. Вторая — вонзила кинжал в плечо мужика, стоявшего рядом, и тот рухнул, зажимая рану. Третья — Пахом ударил ее камнем в лицо, и она полетела вниз, ломая шею.

— Конец, — прохрипел кто-то рядом. — Все, конец.

— Молчать! — заорал Спиридон. — Молчать, падлы!

Но он тоже чувствовал: конец близок.

Влад отступал к крыльцу. Он отбивался от троих сразу,