Искра. Ледяное Пламя - Ирина Савицкая

— Алиса! — крикнул он. — Уходи! В башню! Запрись!

Она не ушла. Она стояла на крыльце, сжимая посох, и смотрела на него. В глазах ее не было страха. Было что-то другое.

— Я не уйду, — сказала она. — Я с тобой.

Она шагнула вперед, и посох в ее руках засветился.

Сначала это был просто свет — слабый, голубоватый, как светлячок в летней ночи. Но потом, когда она подняла его выше, когда тьма вокруг сгустилась до черноты, когда черные клинки засверкали в шаге от ее лица — свет стал другим. Живым. Он пульсировал, как сердце, разгорался, как угли под мехами, и каждый удар этого пульса разносился по деревне, отбрасывая тени, разгоняя тьму. Алиса чувствовала его внутри — не просто в руках, а в груди, в животе, в каждой клетке. Он поднимался из глубины, из того места, где спала ее сила, и она почти слышала голос, который говорил: «Давай. Я с тобой».

Посох в ее руках горел — не светом, огнем. Слепящим, белым, живым. Он вырывался из навершия, как пламя из жерла вулкана, и там, где он касался врагов, тени взрывались. Не просто горели — распадались, рассыпались пеплом, который тут же развеивал ветер. Один удар — и трое черных плащей исчезли, даже не успев закричать. Второй — и перед ней образовалась пустота, чистое пространство, где не было ни тьмы, ни страха.

Тени зашипели, отступили. Они пятились, закрываясь руками, и в их шипении Алиса слышала не боль — ужас. Они боялись света. Боялись ее.

Но ненадолго. Из глубины тумана выступили новые ряды. Их было больше. Гораздо больше. И они не отступали — они шли, перешагивая через пепел своих, прикрываясь щитами, сбиваясь в плотные группы, чтобы выдержать удар.

— Барыня! — Флора схватила ее за руку. Дрожащие пальцы вцепились в рукав, голос срывался на крик. — Там!

Алиса повернулась. В центре деревни, у самой людской, уже кипел бой. Кто-то прорвался — не через стены, а через тот угол, где частокол еще не достроили. Алиса видела, как черные плащи врываются во двор, как наши мужики падают, как Флорина сестра бьется с одним из них, заслоняя собой дверь.

В людской были дети. Она видела их лица в окне — маленькие, испуганные, прижатые к стене. И раненые, которые не могли идти. И Лютобор, который бросился туда, оставив стену, с одним мечом против пятерых.

— Лева! — закричала Алиса.

Кот, который все это время был рядом, вдруг рванул вперед. И на бегу он менялся.

Серый кот, гибкий и быстрый, вытягивался, рос, шерсть становилась гуще, когти длиннее. Хруст костей, треск сухожилий, и вот уже не кот, а волк — огромный, страшный, с глазами, горящими зеленым огнем, мчится к людской, сметая все на своем пути.

Он врезался в первого черного плаща, как таран. Тот взлетел в воздух, упал, и волк уже был на нем — клыки рвали горло, трясли, отбрасывали в сторону. Второго он сбил с ног ударом лапы, третьего настиг, когда тот пытался бежать.

Алиса бежала следом. Сердце колотилось где-то в горле. Она не чувствовала ног, не чувствовала рук — только посох, который горел все ярче, и свет, который вырывался из него, как из прорванной плотины.

— С дороги! — закричала она.

Свои расступились. Чужие — нет. Они бросились на нее, и она ударила. Свет вырвался из посоха ослепительной волной. Он был не просто горячим — он был живым, он нес в себе что-то древнее, что помнило рождение мира и знало, как изгонять тьму. Волна прокатилась по двору, сметая врагов, разрывая черные плащи, выжигая капюшоны. Тела падали, рассыпались в прах, крики тонули в сиянии.

Алиса видела их лица — мельком, на секунду. Под капюшонами были не монстры. Люди. Обычные люди с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Марионетки. Пешки.

И ей стало страшно. Не за себя. За тех, кто в людской. За детей, которые смотрели в окно и видели, как их барыня превращается в богиню. Или в чудовище.

Посох взорвался последний раз — тихо, беззвучно, но так ярко, что Алиса зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед ней не было никого. Только пепел на снегу и Лева-волк, который стоял у двери людской, оскалив окровавленную пасть.

— Все, — сказала она. Голос ее был чужим, не своим. — Все кончено.

Посох погас. Сила ушла. И Алиса упала.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

Туман начал редеть. Он уходил не так, как приходил. Не отступал, не таял под лучами солнца — он просто… исчезал. Прямо на глазах. Белая пелена, еще минуту назад скрывавшая все вокруг, вдруг стала прозрачной, потом бледной, потом и вовсе растаяла, будто ее и не было. Только сырость на одежде, на земле, на лицах напоминала о том, что туман был.

Тени отступали. Черные фигуры, еще недавно лезшие на стены, ломившиеся в ворота, наседавшие со всех сторон, вдруг замерли. А потом — разом, будто по команде — развернулись и пошли к лесу. Не побежали, не бросились наутек — именно пошли. Спокойно, размеренно, как на параде. Только теперь их было втрое меньше, чем в начале.

Последние черные плащи скрылись в лесной чаще, и ветер, поднявшийся оттуда, донес запах гари, крови и чего-то еще — древнего, холодного, чужого.

Война только начиналась.

Глава 20

ПОТЕРИ

Она очнулась на руках у Влада.

Сначала — только звуки. Чей-то плач, глухой, навзрыд. Стон раненого. Голос Флоры, которая кричала: «Воды! Живо!». Потом — запахи. Кровь, дым, паленое мясо, и что-то еще, сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подкатывала тошнота. Потом — ощущения. Холодный снег под спиной. Чьи-то руки, сжимающие ее плечи. И боль — не в теле, внутри, там, где только что горел свет.

— Искра! — голос Влада был хриплым, срывающимся. — Открой глаза. Пожалуйста.

Она открыла. Над ней нависало серое, низкое небо. Где-то далеко занимался рассвет, но здесь, в деревне, было темно от дыма и пепла. Влад стоял на коленях, держал ее, и лицо его было белым, как снег.

Он прижал ее к себе, и она чувствовала, как дрожат его руки.

— Дети? — спросила Алиса, пытаясь сесть. — Что с детьми?

Влад не ответил. Он смотрел куда-то