Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

меня одну. Я должна была убедиться, что девочки в безопасности. Мы договорились, что он останется в засаде, а когда я выведу девочек, он выстрелит...

Но я не вывела. Не смогла...

Он не стал ждать и теперь шёл сюда. Прямо в лапы к зверю.

Ворота скрипнули, и во двор зашёл Адиль. Спокойный, собранный, с пистолетом в руке, опущенным вниз. Он смотрел на Ислама, и в его глазах не было страха.

— Адиль, нет, — прошептала я. — Уходи отсюда!

Но он даже не посмотрел на меня. Он не отводил взгляда от Ислама.

— Ахмедов, — Ислам усмехнулся, но я видела, как он напрягся. Как его пальцы крепче сжали плечи девочек. — А я думал, ты умнее. Зачем пришёл? Попрощаться?

— Отпусти детей, — сказал Адиль. Голос был ровным, почти спокойным. — И мы поговорим.

— Ты прятал от меня мою жену три года! Ты — вор! Ты украл то, что принадлежит мне!

— Мадина тебе не принадлежит, — Адиль остановился в десяти шагах. — Она не твоя вещь, как и девочки. Они сами выбирают, с кем быть. Мадина выбрала меня. Смирись с этим.

Ислам нервно усмехнулся, глядя на пистолет в руках Адиля.

— Ты не выстрелишь, — Ислам притянул девочек ближе к себе. — Потому что если ты выстрелишь и промахнёшься...

— Ты один здесь. Твои люди тебя бросили, — сказал Адиль спокойно. — Я вызвал подкрепление, и оно скоро будет здесь. Ты совсем один, Ислам. Всё кончено. Сдавайся...

— Если всё кончено для меня, то и для тебя тоже всё будет кончено, — процедил Ислам.

— Возможно, — Адиль пожал плечами. — Но ты умрёшь вместе со мной. И тогда Мадина будет свободна. И дети будут свободны. Стоит ли твоя жизнь того, чтобы рисковать? Отпусти детей, и тогда у тебя будет шанс убежать. Ты сможешь скрыться. Не будь трусом! Не прячься за спинами девочек!

— Заткнись!

Адиль поднял пистолет. Направил прямо в голову Исламу.

— Отпусти детей, — сказал он. — И я дам тебе уйти. Ты сядешь в машину и уедешь.

Ислам молчал.

— Думай быстрее, пока сюда не приехало подкрепление!

— Ты не дашь мне уйти, — Ислам покачал головой. — Ты слишком долго меня преследовал.

Они стояли друг напротив друга. Десять шагов. Пистолет. И мои дети между ними.

— Предлагаю обмен, — повторил Адиль. — Ты отпускаешь детей. Я отпускаю тебя.

— А Мадина?

— Мадина остаётся здесь. С детьми.

— Ну уж нет, — Ислам покачал головой. — Мадина поедет со мной. Или сделки не будет.

— Она не поедет.

— Тогда мы не договорились. Мне нужны гарантии, что ты не бросишься за мной в погоню.

Ислам снова притянул девочек к себе. Сафия заплакала.

Я посмотрела на Ислама. На его руки, сжимающие плечи моих дочерей. На его лицо — холодное, жестокое, безжалостное.

— Я поеду с тобой, — сказала я. — Отпусти детей, пожалуйста!

— Мадина, не нужно! — закричал Адиль. — Даже не думай!

— Другого выхода нет. Ты же сам видишь...

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу тобой рисковать!

Ислам улыбнулся.

— Умная женщина, — сказал он. — Всегда была умной. Жаль, что не всегда послушной... Иди сюда!

Я подошла к ним, обняла девочек, прижала их к себе.

— Всё хорошо, — прошептала я им. — Всё будет хорошо! Не плачьте!

Адиль стоял, опустив пистолет. Смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как хочет броситься ко мне, схватить, увести...

— Не надо, — сказала я ему. — Прошу тебя!

Ислам схватил меня за руку.

— Идём.

Я подчинилась. Мы шли, и Ислам прикрывался мною как щитом, чтобы Адиль не смог в него выстрелить.

— Мама! — закричала Амина. — Мама, не уходи!

Сердце разрывалось. Но я не могла больше смотреть на то, как мои дети находятся в его власти. Пусть лучше это буду я, зато дочери — в безопасности.

— Позаботься о девочках! — попросила я Адиля вместо прощания.

Ислам крепко сжал мою руку, пальцы впились в запястье, оставляя синяки. Я уже успела забыть этот его фирменный захват — и вот я снова оказалась в этом кошимаре. Он вёл меня к машине — чёрному джипу, который стоял у ворот, урча двигателем.

Адиль остался во дворе. Он опустился на коленях, обнял Сафию и Амину, прижал их к себе, закрыл собой. Я видела это краем глаза — как он что-то шепчет им, как гладит по головам, утешая.

— Не оборачивайся, — прошипел Ислам. — Иначе я передумаю и заберу их с собой!

Я молча сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

— Садись, — Ислам открыл заднюю дверцу машины.

Я замерла. Внутри салона пахло дорогой кожей и его парфюмом — и меня затошнило. Три года я не чувствовала этого запаха, и вот он снова здесь, въедается в лёгкие, вызывает спазм.

— Я сказал, садись!

Он толкнул меня в плечо, и я чуть не упала. Удержалась за дверцу, повернулась к нему. Хотела сказать ему что-то колкое — или просто плюнуть в лицо.

Но не успела.

Ислам вдруг резко развернулся, выхватил пистолет из-за пояса. Я не поняла, что происходит, не успела испугаться — только увидела, как его рука поднимается, как ствол направляется туда, где Адиль стоит, обнимая моих девочек.

— Пока Ахмедов жив, — процедил Ислам сквозь зубы, — он не даст мне покоя...

— Нет! — закричала я.

Но было поздно.

Грохнул выстрел. Я видела, как Адиль дёрнулся, как его рука отпустила девочек, как он схватился за плечо и начал заваливаться на бок.

— Адиль!

Я рванулась к нему, но Ислам схватил меня за волосы, дёрнул назад.

— Стой, — сказал он. — Смотри. Смотри, как он умирает!

Адиль лежал на земле, прижимая руку к плечу, и кровь текла между пальцами, заливала куртку. Он был жив. Ещё жив. Но Ислам поднял пистолет снова, чтобы добить его.

И тогда во мне что-то щёлкнуло.

Я достала пистолет, который всё это время был при мне. Я даже не думала, не целилась. Просто выхватила и нажала на спуск.

Первый выстрел ушёл в сторону. Ислам дёрнулся, повернулся ко мне, в его глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал. Не думал, что у меня есть оружие.

— Ты... Сука... — начал он.

Я выстрелила снова, чтобы заставить его заткнуться. Второй раз. Третий. Четвёртый.

Ислам покачнулся. Пистолет выпал из его руки, и он схватился сначала за грудь, потом за живот, за плечо... А я просто стреляла, пока не кончились патроны. Пока пистолет не щёлкнул впустую.

Ислам упал на колени. Посмотрел на меня, и в его глазах было что-то странное — не боль,