Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

— Каждый день, — говорит он тихим голосом, — я флиртую и провожу каждую свободную минуту так, будто только и мечтаю затащить в постель какую-нибудь девчонку, чтобы все думали, будто я тот, кем на самом деле не являюсь. — Он делает дрожащий вдох. — Мать бы не хотела, чтобы я стал похож на него, но по крайней мере отец все еще здесь, и я завидую ему, потому что он может творить, что хочет, и не чувствовать себя дерьмом. А я чувствую себя дерьмом постоянно.

Да уж...

— Кроме как здесь, — шепчет он. — Или в твоей машине, в моей машине, в твоем душе, в моей комнате...

Я не позволяю ему увидеть мою улыбку, пока он тихонько смеется, но обвиваю рукой его талию и прижимаю к себе.

Выдернув его футболку у него из рук, я бросаю ее на пол и разворачиваю его к себе, хватая за горло и покрывая поцелуями его шею.

Он выдыхает, расслабляясь в моих руках.

Я толкаю его назад на кровать и ложусь сверху, запуская пальцы в волосы и целуя его плечи, спускаясь ниже вдоль позвоночника.

Я вдыхаю его запах — последний шлейф его парфюма заставляет все внутри меня гудеть. Я никогда ему об этом не говорил, но от запаха его тела на моих простынях у меня неизменно встает.

Другой рукой я оглаживаю его спину.

— Наверное, к лучшему, что ты был таким маленьким, когда она умерла, — говорю я ему. — Жаль, что я все это помню.

Я бы не ненавидел мысли о матери так сильно, если бы в памяти почти ничего не осталось. Горло сдавливает тяжелый ком.

Приоткрыв рот, я медлю буквально секунду.

— В тот день я был дома. — Я кладу голову ему на спину, снова водя пальцем по коже. — Один.

Он лежит неподвижно — наверное, просто боится шевельнуться. Мы редко разговариваем, когда оказываемся в постели.

— Я слышал, как она плачет. — Я черчу пальцем линию вдоль его лопатки, вспоминая это так отчетливо, будто все было вчера. — Я начал подниматься по лестнице, увидел ее закрытую дверь и просто остановился, — хриплю я. — Я всегда ее боялся. Я понятия не имел, что с ней делать, как себя вести... Всю эмоциональную сторону я оставлял на отца, Мейкона и Арми. — Я облизываю пересохшие губы и закрываю глаза. — Я хотел, чтобы она это сделала.

Понятия не имею, почему голос вдруг стал таким тяжелым и в горле защипало. Я никогда по ней не плакал.

— Я просто хотел, чтобы все это наконец закончилось, — признаюсь я. — Она ведь толком не жила, но и умирать почему-то не собиралась.

После меня она родила еще двоих, и они были для нее такой же ошибкой, как и я.

Конечно, она никогда этого не говорила, и жестокой она не была, но мы все равно это чувствовали. Мейкон, Арми и Айрон были ее опорой. Ее скалами.

Я знал ее только с худшей стороны.

— Я увидел закрытую дверь и все понял, — я вожу пальцами по его руке, с улыбкой наблюдая, как по коже бегут мурашки, и быстро смахиваю слезу. — Даже не знаю, откуда. Раньше ее дверь тоже закрывали, но на этот раз я просто знал.

И я позволил ей это сделать. Не остановил. Можно сколько угодно утешать себя мыслью, что это было актом милосердия. Она и так слишком долго мучилась, а от стресса мой отец умер всего за два месяца до этого. Если бы Мейкону пришлось вытягивать с того света еще и ее в придачу к нам всем, он бы просто сгорел.

— Но если она действительно хотела умереть, стала бы она плакать? — спрашиваю я.

Может, она хотела, чтобы я ее услышал.

Или, может, она знала, что мне все равно, и именно поэтому выждала день, когда я остался дома один.

— Я просто сел на ступеньки, — шепчу я, — и просидел там, пока не вернулись братья, и я часто думаю об этом. Что было бы, если бы я зашел к ней? — Я утыкаюсь носом в его кожу, едва касаясь ее губами. — Она бы не изменилась, но, может, изменился бы я.

Может, во мне наконец проснулось бы грёбаное сердце.

Я расслабляюсь, ложась на его спину, и скольжу рукой вверх-вниз, разминая талию, а затем шею.

Я никогда не признавался братьям, что догадывался, чем она там занимается.

Наверное, совесть у меня все-таки есть, потому что мысль о том, что они бы больше никогда не посмотрели на меня прежними глазами, до жути меня пугает.

Каллум — единственный, кому я об этом рассказал. И даже какая-нибудь девица с шикарной грудью, длинными ногами и в короткой юбке не заставила бы меня откровенничать. Зато теперь он наверняка захочет пообниматься после всего.

Я слегка прикусываю его кожу зубами, чуть оттягивая ее, пока он шумно не втягивает воздух.

Сдавленно застонав, он потягивается подо мной, шарит рукой по прикроватной тумбочке в изголовье кровати, нащупывает мой телефон и проверяет время.

— Айрону скоро понадобится его кровать, — бросает он.

Уже светает, а мой брат вчера был так добр, что рухнул спать на диване. Делить комнату на двоих обычно не проблема — если только в ней не ночует женщина.

Хотя женщин у меня не было уже около месяца. Каллум оказался куда более зависимой привычкой, чем я мог себе представить.

Я прохожусь языком вдоль его позвоночника и снова легонько кусаю кожу.

Он вздрагивает и заливается смехом.

— Ты что творишь?

Я провожу пальцем по бугорку мышцы возле позвоночника.

— Я и не знал, что такие мышцы вообще существуют.

Я касаюсь большим пальцем другой стороны, нащупывая ее там же.

Я сам в неплохой форме, но у него-то наверняка личные тренеры и штатный повар. Жировой прослойки на нем практически не осталось.

Приподнявшись, я припадаю губами к его шее, оставляя влажные поцелуи и посасывания.

Он шумно выдыхает, а мне чертовски нравится, что он в такой великолепной форме. Его