Новая хозяйка старой фабрики - Елена Александровна Романова

сказала я. — Я не рискну переходить дорогу мужу, поэтому закуплю шерсть за пределами Фавры. Но я — женщина, и меня легко обвести вокруг пальца. Мне нужен человек, который сможет оценить ее качество.

— Я не знаю такого человека.

Я усмехнулась.

— Я говорю о вас, Яхор. И за эту работу я вам заплачу.

Он посмотрел вдаль, пожевывая соломинку. Его лицо было хитрым, узким и загорелым.

— Нет, — покачал он головой.

При чем это «нет» прозвучало, как точка.

Характер так и сквозил из Яхора, да настолько ярко, что настаивать было бесполезно. Но я не спешила уезжать, а так и сидела в седле на фоне рассветного неба.

Пастух же вскинул голову, прищурив один глаз.

— Возьмите моего сына. Ему шестнадцать, он лучший пастух в Фавре и шерсть чувствует руками.

Сердце у меня радостно зашлось, но я не подала вида.

— Мальчишка, — фыркнула. — Но выбора у меня нет. Правда, его вознаграждение будет меньше, Яхор. Как его зовут?

— Радим.

— Пришли его ко мне завтра после семи.

Я дернула коня в сторону дороги, слыша лишь короткий, но одобрительный смешок Яхора. Мне казалось, он потом долго смотрел мне вслед, посмеиваясь.

Смотритель на фабрике изумился, когда я прибыла к семи, вошла со звоном колокола в толпе рабочих, которые смотрели на меня искоса и расступались, точно я была прокаженной.

— Доброе утро! — весело махнула я ему.

Он растерянно кивнул.

Я была ему в тягость. Вместо собственной работы, он стоял рядом со мной весь вспотевший и напряженный, будто ему под ногти загоняли иголки. А мужчины в цеху только и делали, что пялились на нас. Смотритель периодически гаркал на кого-то, но вспоминая обо мне, затыкался и снова краснел.

— В чем дело? — спросила я.

Впрочем, вопрос мой был излишним. Я и сама знала, в чем тут основная причина — я была женой хозяина.

Но на удивление смотритель выдал:

— При вас они и рта не могут раскрыть, госпожа Корнуэлл. Мужики привыкли браниться, а какая уж тут брань, когда вы постоянно за ними следите!

Я искренне рассмеялась. Но убеждать смотрителя, что крепкой руганью меня не удивить, не стала. Вместо этого, дала рабочим передышку, попросив смотрителя показать склад.

До обеда я портила всем настроение — еще бы, я везде совала нос. В обеденный перерыв, когда рабочие потянулись за едой, доставая собственные миски и ложки, порой одни на двоих, я встала с ними в строй.

— Я голодна, — сказала смотрителю.

Правда, миски для меня не оказалось. Их, вообще, не предусматривали. Как и столовую. Люди ели, где придется — в цеху, у стены, сидя на полу.

Пока я смотрела на это, что-то во мне переворачивалось. Я не отличалась человеколюбием и понимала реалии этого мира и времени, но глядя на этих мужчин с красными руками, кожа на пальцах которых чернела от работы, на их усталые позы, и нестройную очередь за скудной едой, я ощущала неприятие. Мне хотелось сделать все иначе.

— Что ж, завтра придется взять с собой миску, — пробормотала я, а смотритель как-то неопределенно крякнул.

Первый мой день в заготовительном цеху был по большей части ознакомительным. Но что будет, когда я встану наряду с другими, к чанам? Когда начну перебирать и вычесывать шерсть?

Не выведет ли меня отсюда смотритель, заявив, что я рехнулась?

Но дело было не в упертости. Я понимала, что без знания процесса я далеко не уеду. Мне нужно было видеть производство изнутри.

Глава 28

Когда он открыл глаза, то решил, что ослеп до конца жизни.

Клод почти ничего не видел. До него долетал лишь тихий шелест голосов. На его лоб легла женская ладонь — кто-то смахнул волосы с его лица, аккуратно приподнял его голову и позволил сделать несколько глотков воды.

— Как он? — послышался мужской голос.

— Будет жить, ваше сиятельство, — ответила женщина. — Но ему нужен покой. Рана глубокая.

Клод задышал распахнутыми губами, ощутив болезненный спазм — затылок объяло невыносимой болью.

Он не помнил, что произошло. И совсем не знал, где находится. Лежал на жесткой, узкой кушетке, чувствуя неприятный запах крови и гниения.

А потом он ощутил на себе взгляд. Незримо этот взгляд вынудил его испугаться и попытаться отодвинуться.

— Ну-ну, — послышался тихий смешок. — Побереги силы.

Этот голос был ему отдаленно знаком. Но где он его слышал?

Ответить Клод ничего не смог. С его губ сорвался лишь короткий хриплый стон.

— Не переживай, — за кажущимся дружелюбием говорившего крылась неясная фальшь. — Ты поправишься, Клод.

Это имя показалось чужим и далеким. Неужели его и правда так зовут?

— Ты чудом выжил, — вымолвил незнакомец. — Видимо, тебя крепко держат на этом свете.

Клод ощутил, что его голова буквально раскалывается на части. Ему захотелось сказать хоть что-то, но он не смог ворочать языком.

— В Берне раньше всегда было тихо, — продолжил вещать голос. — Но как девица Мэдок покинула свой замок, здесь стало неспокойно.

Клод медленно проваливался в небытие, но это имя отрезвило его. С ним было что-то связано. В груди болезненно заныло.

— Как жестоко она поступила с тобой, — произнес незнакомец. — Позволила вышвырнуть, как собаку. Из-за нее твой отец отправлен на каторгу и погибла сестра. Мэдоки многое задолжали тебе, Клод.

Последнему удалось приоткрыть глаза и сквозь мутное зрение разглядеть говорившего. Но узнал ли его Клод? Кто этот светловолосый мужчина в безупречном черном пальто?

— Твоя вторая сестра тоже