Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Я тебя не простила.

— Слышал.

— Утром это не исчезнет.

Он опускается на стул рядом. Мы сидим неудобно, почти не помещаясь между столом и подоконником. Я могу отодвинуться, но не отодвигаюсь.

Вспоминаю его в воскресенье, когда из операционной наконец вышел врач. Как Данила поднял мою упавшую сумку. Как потом отдал расписку. Это тоже он, и от этого всё запутаннее.

Мне хочется одного человека. Боюсь я того же самого.

Поднимаю голову и целую его.

Его губы холодные. С дождя. Я грею их своими — медленно сначала, потом жаднее. Во рту соль слёз и он. Язык касается его осторожно, он отвечает глубже. Колени слабеют на неудобном стуле. Соски трутся о его грудь через две футболки, и от этого трения меня прошивает до пальцев ног.

Я касаюсь ещё раз, чувствую, как он судорожно втянул воздух. Отстраняюсь, не отпуская футболку.

— Не решай за меня, — шепчу.

— Не решаю.

Целую снова, уже зло, больно вцепившись в его плечо. Данила отвечает, и у меня шумит в голове. Ненавижу, до дрожи ненавижу — и не могу оторваться. Его выдох горячий на щеке. Мой тоже сбился.

Между ног мокро. Я чувствую это, когда сдвигаюсь у него на колене. Он тоже чувствует — рука на талии сжимается. Стояк упирается мне в бедро даже сидя. Крупный, твёрдый, через джинсы. Я не отодвигаюсь.

Данила касается моей щеки.

— Вик, меня сносит. Останови сейчас.

— Не хочу останавливать.

Встаю. Он не идёт следом, пока я не беру его за руку.

У двери своей комнаты останавливаюсь. Вспоминаю утро понедельника, его голос, собранную сумку. Если сейчас скажу нет, он должен уйти. Я ещё раз проверяю это вслух.

— Если передумаю?

— Остановимся.

Смотрю на него. Потом сама открываю дверь.

В комнате темно. Из кухни тянется узкая полоса света. Я закрываю дверь и кладу телефон на тумбочку экраном вниз. Он стоит, не тянет, смотрит на рот.

Целую его стоя. Руки заходят под мокрую футболку: кожа горячая, мышцы натянуты, как после улицы. Он снимает с меня кофту, потом футболку. Холод воздуха ударяет в грудь, соски твердеют сразу. Он смотрит и выдыхает сквозь зубы — будто это бьёт его сильнее, чем пощёчина днём.

Накрывает ладонями. Мнёт уверенно, не сразу грубо: большой палец ведёт по кругу, пока сосок не становится совсем твёрдым. Я запрокидываю голову. Он наклоняется и берёт грудь в рот — сначала плоско языком, потом уже тепло и лёгкие зубы. Вцепляюсь ему в волосы и стону тихо, иначе вырвется на всю квартиру.

Он садится на край кровати. Я остаюсь между его колен. Целует живот, край трусов и поднимает глаза. Ничего не спрашивает. Ждёт. Я киваю и сама помогаю стянуть бельё.

Сначала целует внутреннюю сторону бедра, там, где кожа тоньше. Потом выше, ближе, туда, где я уже мокрая. Не бросается сразу на клитор: ведёт языком рядом, дышит на меня, и только когда бёдра сами подаются вперёд, ложится плоско и медленно. Тепло расходится волной. Он меняет давление — то шире, то уже, кружит, коротко втягивает и отпускает, будто учит, от чего я вздрагиваю сильнее. Колени подгибаются. Он держит меня за бёдра, не даёт отступить, и всё равно не торопит. Когда я уже не могу стоять ровно, входит палец, потом второй, и я сама начинаю двигаться им навстречу, насаживаясь, пока язык не сбивается с круга на прямое, короткое движение.

Кончаю стоя, с его ртом между ног. Это накрывает быстро и глубоко: дрожь идёт от паха вверх по животу до горла, пальцы путаются у него в волосах. Он не отрывается сразу. Я отталкиваю его за плечо, когда становится слишком чувствительно, почти больно.

Он поднимается. В джинсах стоит так явно, что смотреть стыдно и всё равно смотрю. Сама тянусь к пуговице. Руки дрожат. Расстёгиваю, спускаю ткань, достаю его. Тяжёлый, горячий, у головки уже влажный. Впервые так близко, в руке, без ткани. Обхватываю — он шипит моё имя.

Опускаюсь на колени сама. Хочу. И ещё потому, что он смотрит так, будто сломается, если я сейчас передумаю. Мне нужно решить это за себя.

Беру в рот осторожно. Головка на языке солоноватая, гладкая, больше, чем казалось через джинсы. Челюсть сразу ноет. Он не толкается: держит себя у основания, второй рукой гладит волосы, будто боится резкого движения.

— Тише. Зубы. Вот так… да.

Двигаюсь сама. Втягиваю щёки. Слюна стекает к запястью. Стыдно и тесно во рту — и всё равно хочется взять глубже. Он упирается в нёбо. Я давлюсь, отстраняюсь, снова беру. Слёзы от рефлекса, не от обиды. Он вытаскивает сразу, как только я кашляну.

— Всё, Вик. Всё. Иди сюда.

Поднимает, целует мокрый рот. Кладёт на кровать сначала на живот, потом на бок, потом всё-таки ставит на колени у изголовья и смотрит — жду ли. Я киваю и прогибаюсь сама.

Он не входит сразу. Сначала ладонь проводит по спине от затылка до копчика, медленно, будто заново учит, где я. Потом пальцы снова между ног: клитор уже слишком чувствительный после рта, и он это чувствует — гладит не прямо, а рядом, кружит, пока я не прогибаюсь глубже и не толкаюсь навстречу. Второй рукой мнёт грудь, сосок между пальцами, не щиплет ещё — держит.

Головка упирается. Растягивает сильнее, чем в первый раз: уже не девственность, но всё ещё тесно, всё ещё жжёт по кругу. Я кусаю подушку. Он гладит поясницу большим пальцем и входит не рывком — одним долгим движением до конца, пока бёдра не встречаются с моими.

Замирает.

— Живая?

— Двигай.

Движет. Сначала мелко, давая привыкнуть к тому, как я обхватываю его изнутри. Потом глубже — уже не тот осторожный мальчик из первой ночи. Ритм тяжелеет. Ладонь подтягивает меня за бедро и ставит так, как ему нужно, чтобы входить плотнее. Другая заходит под грудь, мнёт, и только тогда щиплет сосок в такт толчкам. Я толкаюсь назад сама. Слышу, как кожа встречается с кожей. Слышу его низкий звук у себя над лопатками.

Спереди его палец находит клитор. Не тычет — кружит в том месте, которое уже выучил ртом, и делает это в том же ритме, в каком входит сзади. Жар собирается снова, гуще, ниже живота, пока простыня не сминается в кулаке, а имя не уходит в подушку. Оргазм накрывает так, что ноги разъезжаются. Я