Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Вот какую меня им удобно показывать.

Сохраняю сообщение. Пальцы больше не дрожат. Меня трясёт где-то глубже, но снаружи ничего не видно.

Под сиденьем автобуса всё ещё ноет тело после него. И поверх этого — записка. Две боли в одной кости.

Пишу Марине: «Сохрани полный файл».

Она отвечает смеющимся значком.

Хочу поставить Марину на моё место перед потоком. Пусть ей тоже велят не дёргаться, пока снимают. От этой мысли дышать на секунду легче. Представляю её красное, перекошенное лицо — и впервые за утро расправляю плечи. Дышать получается. Даже страшно, как легко это выходит.

Открываю снимки переписки. Вчера мне нужно было, чтобы поверили. Сегодня хочется увидеть их лица в тот момент, когда они это прочитают. Хочется ответа — любого, лишь бы не смешок.

В кармане нащупываю сложенный листок и замираю. Это только список вещей для мамы. Записку я оставила в ящике, но пальцы всё равно дрожат, будто в кармане та самая бумага.

Лена ждёт у ступенек. Смотрит внимательно и не обнимает первой. Я сама подхожу ближе, на секунду прижимаюсь лбом к её плечу и отступаю.

— Покажи куратору это тоже, — говорю и открываю Маринино сообщение.

Лена смотрит ролик. Лицо у неё меняется.

— Я была рядом. Расскажу.

На лестнице парень толкает приятеля, узнав меня. Смотрю в ответ, пока не отвернётся. Мне от этого не легче.

До кабинета остаётся ещё один коридор.

Идём вместе. Возле двери проверяю время и убираю телефон. За стеклом секретарь раскладывает бумаги. Обычная пятница, обычная работа.

Стучу.

Данила назвал эту ночь ошибкой. А я сейчас назову вслух всё остальное.

Глава 15

В библиотеке я больше не плачу.

Выбираю стол у окна, раскладываю тетрадь, телефон, распечатки. Со стороны можно решить, что готовлюсь к семинару. Только на верхнем листе фамилия Кристины Беловой, а вместо конспекта — даты и чужие сообщения.

Прошла неделя с той ночи.

Данила держится на расстоянии. Во вторник мы встретились возле лестницы: он остановился, я прошла мимо. Ни слова. У меня между лопатками пекло до самого поворота. Хоть бы окликнул. Только бы не окликнул.

Смотрела на его руки раньше лица. Помнила, как эти руки держали за запястья у ворот. Помнила, как гладили ночью. Прошла мимо и всю лестницу чувствовала тепло между лопаток, будто он всё равно положил ладонь.

Записка лежит дома в ящике.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Я не перечитываю. Помню даже место, где ручка продавила бумагу.

У куратора мы с Леной были в пятницу. Рассказали про стаканчик, ролики, Кристину. Отдельно — про спорткорпус. Я назвала свой первый толчок, чтобы потом не услышать, что скрыла. Показала присланную Мариной склейку.

Нас выслушали. Попросили сохранить полные файлы. Других тоже вызывали, и от этого стало тише.

Тише не значит закончилось.

Лена показывает мне сообщения со своего телефона. Я вышла из беседы ещё после рассылки, но выйти из неё оказалось проще, чем перестать быть её темой.

— Можешь не смотреть, — говорит она.

Могу. Только потом не пойму, почему в коридоре смеются именно на этом слове, почему кто-то спрашивает про чаевые. Лучше увидеть здесь, рядом с Леной, чем снова застыть посреди лестницы.

В среду куратор назначила следующую встречу. Новые публикации тоже попросила прислать. Отправила. Вечером появилась ещё одна.

Наверное, работа шла. Я видела, как Андрея вызвали из аудитории, слышала, что Макс разговаривал отдельно. Но пока они выходили из кабинета обратно к друзьям, я всё проверяла, свободен ли проход.

За каждым поворотом я стискивала телефон. На лестнице переставала дышать. До завтра? До понедельника? Сколько еще, блядь? От ответа куратора светился экран, а у меня дрожало колено.

Я открыла поиск по фамилии Беловой. Сначала просто хотела понять, почему ей всё так спокойно.

В чатах научились обходиться без фамилии. Скидывают чашки, монеты — все понимают. На вопрос по учёбе никто не ответил, зато Марина через пять минут распределила работу. Меня пропустила. Прихожу, смотрю на них, а они убирают телефоны. До сих пор хочется спросить, что смешного.

Лена добилась, чтобы мы сдавали свою часть отдельно.

Самостоятельную переписала в понедельник. Нормально написала, без дрожи, успела проверить. Держала тетрадь с оценкой перед носом, пока не опомнилась. Оказывается, достаточно, чтобы сзади не смеялись.

Кристина всем рассказывает, как я на неё кинулась. Коротко, понятно, слушать удобно. Мою папку с доказательствами надо ещё открыть, вчитаться. Смотрю, как она идёт по коридору, и завидую тому, как легко у неё выходит.

Скрепка впивается в ладонь. Разгибаю ее, снова сгибаю. Сколько можно ждать, пока прочитают?

— Семенова?

Поднимаю голову. Антон, из соседней группы. Очки, тёмная толстовка, ноутбук под мышкой. Мы иногда сидим на общих лекциях. Раньше я почти не замечала его.

— Что? — пальцы замирают на скрепке.

Он смотрит на верхний лист.

Я переворачиваю его.

— Я могу кое-что показать, — говорит Антон. — Про Белову.

— Зачем? — спрашиваю, прижимая лист ладонью.

Он не садится, пока я не убираю сумку со стула.

— В прошлом году она выложила мои фотографии. Из закрытой переписки. Придумала подпись, и все решили, что знают обо мне достаточно.

Открывает телефон. Не фотографии — сообщения под ними.

«Пусть теперь всем объясняет».

Ниже Кристина смеётся и просит переслать в другую группу.

— Академ взял тогда, — говорит Антон, дёрнув плечом. — В этом семестре вернулся. Думал, забудут. Ага, забыли. Что случилось — не помнят, зато ржут, как только вхожу. Прикинь, даже объяснять новичкам приходится.

Смотрю на него внимательнее. Щеки теплеют. Раньше даже не здоровалась.

— Ты жаловался?

— Да. Сказали, разберутся. Потом удалили публикацию. А копии остались.

Последние слова мне знакомы настолько, что не хочется слышать продолжение.

Антон открывает ноутбук.

— Я сохранил переписку. Там не только я. И не только ты.

Читаю: платья, доставка, кто-то плакал после пары. Кристина спрашивает про вечеринку, ей отвечают и рассказывают про звонок родителям. Листаю назад, ищу, где хоть одна написала: вы что творите? Ничего. Будто только мне от этого дурно.

— Откуда это?

— Мне прислала девушка, которая была в чате. После вашей истории согласилась рассказать сама.

— Как её зовут?

Он называет имя. Я знаю её в лицо.

— Хочу поговорить с ней.

Антон кивает, будто ждал именно этого.

Внизу одного снимка вижу знакомую фамилию. Мою.

«Не снимайте сначала. Дождитесь, пока Семенова взорвётся».

Я перестаю листать.

Вспоминаю красную точку на Маринином экране. Стаканчик, монеты. Они не просто смеялись над тем, что