Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Глава 16

Вчера я видел, как Вика уронила бутылку.

Кристинино лицо вспоминать было приятно. Свои сообщения — не очень. Про Вику лучше не думать: сама пришла. Повторял, что сама, стояла ведь спокойно, когда Беловы разорались. А то мутить начинало.

Не думать не получается. Поднос. Белая рубашка. Как сказала «не трогай», а губы были приоткрыты после моего «люблю». Стояк в отцовском кабинете от этой картинки — отдельный вид идиотизма.

А бутылку вспомнил только сейчас, перед кабинетом отца.

Она пыталась поставить поднос. Не удержала.

— Долго будешь там топтаться?

Открываю дверь.

На столе распечатано моё сообщение. Рядом фотография экрана, где под текстом наш семейный логотип. Ага, вот оно. Перевожу глаза на отца, жду. Сначала про слова спросит или про испорченный вечер?

— Закрой.

Закрываю. Сажусь, хотя меня не приглашали.

Он поднимает глаза.

— Ты позволил ей это включить?

— Да.

Ладонь сама сжимается на краю кресла. Следы Кристининых ногтей уже почти зажили, но кожа натягивается неприятно.

— Почему?

— Потому что это правда.

Он откидывается на спинку. Так спокойно, что я перестаю дышать.

— Белов сегодня приостановил обсуждение контракта. У меня с утра четыре звонка. Люди спрашивают, что за представление мы им устроили.

— Спроси у его дочери, зачем она...

Отец ударяет ладонью по столу.

Я дергаюсь. Плечи сами прикрывают шею, зубы клацают. Сука. Снова как в пятнадцать.

Он замечает. Конечно, замечает.

— Я спрашиваю тебя. Твоя репетиторша вошла в мой дом. Ты смотрел, как она лезет к оборудованию. Молчал. А теперь сидишь здесь и рассуждаешь о правде?

Репетиторша. Слово как пощёчина. Хочу сказать: она жила у нас в гостевой, держала меня за мизинец, кончала мне в рот шёпотом. Говорю про правду.

— Сообщение моё. Кристина его не придумывала, — говорю, давя ногтем на шов кресла.

— Вот поэтому исправлять будешь ты, — отрезает отец.

— А старую переписку ты проверял? Вика сказала, что не писала журналисту. — От вопроса самому становится холодно.

— Опять ей веришь? — Он смотрит так, что я вжимаюсь в спинку. — Мы сейчас обсуждаем вчерашний вечер.

Я замолкаю. Опять разрешаю ему выбрать, на что отвечать.

Он толкает ко мне лист.

«Я, Виктория Семенова, признаю, что распространила смонтированные материалы, создающие ложное представление...»

Дальше не могу читать. Возвращаюсь к началу. Её имя уже напечатано. Внизу оставлено место для подписи.

— Она не станет, — выговариваю, с трудом отрывая взгляд от листа.

— Ты плохо объясняешь людям, чего от них хотят. — Отец даже не повышает голос.

Открывает папку. Беловы требуют разбирательства. Следом проект решения комиссии, фамилия Вики через строчку.

— Здесь даже подписи нет.

— Пока.

— Ты не можешь просто отчислить её, — выговариваю, сминая край папки.

— Зато могу сделать так, чтобы руководство занялось этим всерьёз. Они очень ценят нашу помощь.

Провожу пальцем по незаполненной дате.

Я назвал куратору всех. А отец снова оставил одну Семенову.

— Они уже разбирают травлю.

— Значит, объединят материалы. Семеновой предложат закончить конфликт. Разумное решение для всех.

— Для неё там ничего разумного.

Отец встает. Упираюсь ладонями в подлокотники, но ноги не слушаются. Сижу. Взрослый мужик, блядь. Двадцать один год.

— Данила, мне сейчас некогда воспитывать тебя заново.

Он произносит это почти устало. Я смотрю на его ремень, потом заставляю себя поднять глаза.

— Что ей нужно сделать?

— Завтра в десять прийти в университет. Прочитать заявление. Отправить запись в те же беседы, куда разошёлся вчерашний ролик. Удалить свои обвинения, забрать жалобу.

— А если откажется?

— Будет защищаться перед комиссией. И искать, чем оплачивать восстановление матери.

Я встаю.

— Операция оплачена.

— Я говорю о дальнейшем курсе. После выписки ей предложили программу нашего фонда при клинике. Заявку пока только согласовывают.

На другом листе имя Ольги Викторовны. Обследования, занятия, сумма. Оплата еще не подтверждена. Смотрю на фамилию, потом на отца.

— Она знает, чей фонд?

— Ей назвали программу. Остальное её не интересовало.

Не верю ему. Но бумага передо мной настоящая, с контактами координатора.

— Ты к больной женщине полез, блядь?

— Я распоряжаюсь нашими деньгами. — Он расправляет манжету, не глядя на меня.

— Она к вечеру вообще отношения не имеет!

— Тогда дочери стоило подумать, прежде чем устраивать его финал.

Пинаю ножку кресла, обходя. В стопе вспыхивает боль, но не останавливаюсь. Перевернуть бы стол, чтобы все его папки разлетелись к херам.

— Лекарства тоже запретишь продавать?

— Не передёргивай. Пусть покупают что хотят. Я не обязан оплачивать им частную программу. Найдут другую. Подешевле. Попозже.

Он делает паузу именно перед последним словом.

Я вспоминаю Вику у больничной двери. Как она спрашивала, сколько ещё ждать, и тут же извинялась перед медсестрой.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Отлично. А ты?

Телефон на столе вибрирует. Отец переворачивает его экраном вниз.

— Я не обсуждаю это весь день. До завтрашнего вечера история должна закончиться. Утром заявление, потом запись. И чтобы больше я вас вместе не видел.

— Причём здесь это?

— При том, что ты теряешь голову. Передашь условия и прекратишь общение. Иначе мы вернёмся к этому разговору.

Теряю голову. Правильно говорит. Хочу её каждый день с понедельника. Хочу заткнуть ей рот поцелуем и извинением сразу. Отец это видит.

— Она уже запретила мне подходить, — отвечаю с внезапной злостью.

— Так соблюдай. После того как сделаешь, что я сказал.

Собираю листы. Он придерживает край папки.

— Копии возьми. Оригиналы останутся здесь.

Внизу разбирают навес. Со стульев, которые сейчас складывают, гости читали мои сообщения. Потом жали отцу руку.

Достаю телефон. Открываю свой ответ куратору за тот четверг.

Я могу написать снова.

Курсор мигает. Из кабинета слышен голос отца: он уже разговаривает с кем-то о вчерашнем мероприятии. Спокойно объясняет, что произошла личная ссора молодых людей.

Убираю телефон.

Хожу по комнате, перечитываю: «С целью привлечения внимания». «Из ревности». «Приношу извинения за причинённые переживания». Каждая строчка хуже предыдущей.

На слове «ревность» сминаю край страницы.

Ревность. Хотел, чтобы она была только моей, и выставил на весь факультет. Хотел трахать без зрителей — сохранил ролик. Гений.

На личном счёте меньше стоимости курса. Семейную карту отец контролирует, перевод в ту же клинику не пропустит.

Есть машина. Часы. Есть вещи, которыми я хвастался, пока она считала деньги у больничной кассы.

Но вместо того чтобы звонить и выяснять, сколько за них дадут, я снова беру лист с её именем.

Говорю себе: сначала остановить отца. Пусть она прочитает. Переживёт ещё один день. Потом я найду выход.

Впиваюсь пальцами в переносицу. Ей пережить. Мне посидеть в машине. Красавчик.

В общей беседе уже обсуждают завтрашнее утро.

Алекс пишет: «Семенова идёт на пересдачу