Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

На выходе Данила стоит всё там же.

— Вика.

Прохожу мимо. Он пахнет знакомо, даже здесь ловлю. Подкашиваются колени. Еще шаг к нему — и попрошу забрать меня. Давлю эту просьбу зубами, прохожу.

У гардероба меня догоняет смешок:

— Чаевые забыла.

По плитке катится монета. Я не оборачиваюсь. Лена выходит следом, сжимая мой локоть до боли.

На улице меня тошнит. Стою у стены, жду, когда отпустит. Лена держит волосы, хотя рвать нечем.

— Зачем заявление? — спрашивает она наконец.

— Не могла больше.

— Можно было выйти на сегодня. Подумать.

— Ты думаешь, я не понимаю?

Получается громко. Она отдёргивает руку.

— Я с тобой всю ночь. Я тебе помочь пытаюсь.

— Тогда не объясняй сейчас, какая я дура.

— Я этого не сказала.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки. За стеклянной дверью ходят люди, и я снова замечаю направленный на нас телефон.

— Пойдём отсюда, — говорит Лена.

Мы идём. Не миримся сразу. Её молчание рядом всё равно лучше, чем пустое место.

Координатор звонит, когда мы доходим до остановки.

Подтверждения от фонда не будет. Запланированное место в программе могут держать до конца недели, если мы найдём другой способ оплаты.

— Это окончательно?

— По этой заявке отказ. Я пришлю вам информацию письменно.

Я называю мамино имя, словно она могла перепутать. Ольга Викторовна Семенова. После операции. Дома, ждёт начала курса.

Женщина повторяет, что понимает.

— Не закрывайте место пока.

— До пятницы, Виктория.

Сажусь на скамейку. Всё-таки сделали.

Хочется вернуться. Прочитать любую Кристинину гадость. Только бы мама получила помощь.

Лена протягивает воду. Я не могу открыть крышку.

— Это я, — выговариваю. — Я сейчас всё испортила.

— Это они отказали.

Ленины слова доходят, но внутри все равно скребет: я. Я. Надавливаю кулаком на желудок, согнувшись над коленями.

Мама удивляется раннему возвращению. Говорю про отказ программы; об университете молчу.

Я набираю врача, который назначил восстановление. Спрашиваю, можно ли ждать, какие есть другие варианты. На середине начинаю плакать.

— Мы без лечения останемся?

Он просит не отменять назначенные лекарства и прийти на ближайший осмотр. Обещает обсудить доступные программы. Я слышу только пятницу.

До неё три дня.

Во вторник вечером ищу работу. Пишу, что умею объяснять математику, согласна убирать, могу с подносами. Рядом расписание маминых приёмов.

На целый день не выйду, в других местах опыта требуют. Соглашаюсь хоть на пробную смену. Лена спрашивает, сколько заплатят, и я только тут замечаю: про оплату не написали. Уточняю. Прочитали, ответа нет даже вечером.

В среду звонит координатор воскресного приёма, спрашивает, как мы подменили запись. Рассказываю. Больше меня на мероприятия не возьмут, сообщает сухо. Мне и самой неловко проситься.

— За ту смену заплатят?

Прижимаю телефон к уху, закрываю глаза. За смену. После всего. Щеки горят, но деньги нужны.

— За отработанное время. С вами свяжутся.

Антон пишет, что его отца тоже вызвали разговаривать. Спрашивает, как я. Я набираю длинный ответ, стираю и прошу сохранить все материалы. Он обещает.

Стараюсь не открывать чаты без дела. Всё равно вижу фотографию пустого стула с подписью про освободившееся бюджетное место. Рядом отметили Лену: «Следующая?»

Она присылает мне конспект без объяснений.

Во вторник собиралась разобраться с этой темой, пропущенной из-за больницы. Достаю тетрадь, ручку. Всё, что могу сейчас, — найти чистую страницу. Подержу открытой, вдруг соберусь. Нет, убираю обратно, сегодня не выйдет.

Вечером Лена приносит контейнер с гречкой. Ставит на кухне, достаёт из сумки зарядку. Я машинально спрашиваю, надолго ли она.

— До автобуса.

— Можешь не сидеть со мной из жалости.

Она медленно закрывает молнию на сумке.

— Я злюсь на тебя. Очень. Но ужин от этого никуда не делся.

Я отворачиваюсь к раковине. У неё на ладони чернила: видимо, писала номер кабинета. Она сегодня была на парах, отвечала, куда-то ходила.

— Тебя из-за меня трогают.

— Я вижу.

— Если тебе нужно отойти... — выдавливаю, уставившись в тарелку.

— Не выгоняй меня заранее, ладно?

Сажусь напротив. Рассказываю про звонок с приёма, про работу. Лена слушает, потом открывает свои записи и выписывает время, когда может остаться с мамой, если мне предложат смену.

— Я не смогу каждый день, — предупреждает.

— Я и не прошу.

— Знаю. Поэтому сама говорю.

Мы едим остывшую гречку. Я впервые за день доедаю всё.

В четверг нахожу две платные уборки. Женщина по телефону перечисляет комнаты и спрашивает, есть ли свои перчатки. Я говорю, что есть, хотя их нет. Покупаю по дороге. Считаю остаток после проезда и снова сверяю с суммой курса.

Цифры не сходятся даже близко.

Домой возвращаюсь с красными руками. Мама берёт у меня пакет с хлебом.

— Ты больше не ходишь на пары? — мама перестаёт разбирать пакет.

Сажусь, не разуваясь.

Рассказываю. Про заявление, холл, бумаги Данилы. Пропускаю ночь с ним, но всё остальное впервые говорю без «не волнуйся».

Мама долго молчит.

— Почему ты одна это решала?

— Я хотела, чтобы тебе стало лучше.

— А мне теперь как спрашивать о тебе, если ты каждый раз говоришь, что всё хорошо?

Я закрываю лицо руками.

Мама гладит меня по голове и вдруг закрывает рот рукой. Я сначала не понимаю, почему перестала, потом вижу плечи. Она плачет. Хватаюсь за колени, чтобы не затрясти её: мам, не надо, пожалуйста.

— Ты можешь подать другое заявление? — спрашивает.

— Не знаю. Узнаю.

В пятницу узнаю, что приказ не подписали. Несу отзыв, жду отметку на своей копии. Куратор говорит, что уход остановили. Про учёбу будем решать отдельно, но сейчас я хотя бы числюсь студенткой.

Перед осмотром поправляю маме шарф. Рядом мужчина ругается из-за парковки. Завидую его раздражённому голосу.

Когда нас вызывают, я поднимаюсь раньше мамы и сразу тяну её за руку.

— Подожди, — просит она.

Убираю руку. Мама встаёт, опираясь на стул, и я жду рядом, хотя ноги уже готовы бежать дальше. Это я тороплю её, как будто она нарочно медленно поднимается.

На приёме первым делом выкладываю отказ фонда.

Врач отодвигает лист, чтобы освободить место для выписки.

— Сначала послушаю Ольгу Викторовну.

Перебиваю маму, когда рассказывает про сон. Про лестницу тоже уточняю, пока врач не поворачивается обратно к ней. Ладно, подожду. Начинаю записывать вопросы сзади на заявлении, чтобы не забыть.

Пишу мелко, неровно. Мама касается моего запястья, когда я слишком сильно нажимаю ручкой.

— Бумагу порвёшь.

Ослабляю пальцы. Слушаю дальше. Мне нужно запомнить, что спросить у другой программы, когда они наконец ответят.

Врач меняет назначения и советует другую программу, заявку принимают. Когда место