Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

дает полотенце: «Поел?» Я вытираю лицо, задерживаю ткань у глаз. Горло сводит так, что не ответить. Мотаю головой, прячусь в полотенце.

Ночью слышу родителей Макса в коридоре. Мою фамилию. Стискиваю зубы: имеют право обсудить, кого пустили, а я всё равно злюсь.

Утром Макс ставит рядом кружку.

— Мои согласны на неделю. Дальше поговорим.

— Я заплачу.

— Сначала найди работу.

Я открываю рот и закрываю. Он ничего обидного не сказал.

В университет возвращаюсь в понедельник. Семеновой нет. Её стул занят чужой сумкой. Марина здоровается так, будто прошлой недели не было.

— Тебе теперь тоже стипендию выбивать? — спрашивает Алекс.

Кто-то прыскает. Я понимаю, откуда он узнал про отца. Уже разболтал.

— Отъебись.

— Не агрись. Репетиторство еще свободно.

Макс толкает его плечом, проходит к аудитории. Я иду следом, чувствуя знакомое желание разнести что-нибудь, чтобы все замолчали.

После пар мотаюсь по вакансиям. То обещают перезвонить и забывают, то смена на время занятий. На складе спрашивают: завтра сможешь? Да смогу, конечно. Записываю адрес, смотрю, как доехать.

На складе мне выдают жилет, показывают, где оставить вещи. Мужчина рядом спрашивает имя. Просто имя, без фамилии. Отвечаю и почему-то жду продолжения.

— Данила, эти коробки сюда. Тяжёлые вдвоём.

Через час весь мокрый. Надо снять толстовку, но для этого придётся отойти. Никто не держит. Жду всё равно, пока старший посмотрит в мою сторону, и злюсь на себя.

К обеду путаю место разгрузки. Старший возвращает меня назад.

— Сначала смотри на маркировку.

Говорит нормально. Я слышу насмешку и огрызаюсь. Он поднимает брови.

— Что не так?

Ничего. Со мной не так.

Молча беру коробку. Потом выдавливаю, что сам перепутал. Он кивает и уходит. Жду, что позовёт остальных, кому-нибудь расскажет. Пять минут проходит, никто не подходит.

Максу говорю: нормально. В комнате по привычке трогаю запястье, ищу часы.

Тру белую полоску на запястье. У неё универ, у меня часы, сука. Сдавливаю руку до боли.

В среду возвращаюсь со смены с больными плечами. Макс играет на компьютере. Я прошу потише. Он убавляет звук, даже не спорит, а меня всё равно бесит его спокойная спина.

Вика молчит. Даже сейчас.

Она заблокировала меня. Сам просил скрыть имя плательщика. Ночью всё равно открываю чат и жду ответа на неотправленное сообщение.

В пятницу, через неделю после ухода из дома, срываюсь.

Отец написал «Нагулялся?», следом мать позвонила. Сбросил, потом набрал. Услышал её «Даня» — такое усталое — и опять оборвал. Хватит.

Ключи Макса лежат на полке.

— Возьму машину ненадолго.

Он поворачивается.

— Давай я с тобой, — Макс встаёт, увидев ключи у меня в руке.

— Мне двадцать один. Я могу выйти один?

— Можешь. Только машину оставь.

Макс зовёт, а я уже бегу по лестнице. Под дождём добираюсь до машины, пристёгиваюсь и завожу. Всё, поехал.

С отцом ругаюсь, пока жму на газ. Нихуя не нагулялся, пап. Выеду на трассу, развернусь, отпустит меня.

Пропустил поворот. Вернусь на следующем. Дворники размазывают дождь, куда еду — уже не узнаю, а скорость не сбрасываю.

Телефон звонит. Макс. Не отвечаю.

Поздно вижу, что дорога поворачивает. Тормоз, руль — всё разом. Машина скользит боком, а я смотрю на ограждение: не уйду.

Ремень дёргает, перед лицом белое, больно. Пытаюсь вздохнуть, не получается. Что за хуйня, ну вдохни. Слышал удар. Темно.

Потом слышу чужой голос. Меня просят не двигаться.

Я пытаюсь сказать, что и так не могу.

Глава 19

Утром спрашивают фамилию. Называю, пытаюсь попросить воды, но медсестра уже поправляет трубку. Свет мешает открыть глаза. Отключаюсь, не успев расспросить.

Врач говорит про операцию, повреждённый позвоночник и спинной мозг. Переспрашиваю, и он повторяет медленнее. Пытается поймать мой взгляд.

Я смотрю на одеяло.

— Ноги почему не двигаются? — спрашиваю, вцепившись в край одеяла.

Объясняет снова. Говорит о восстановлении. Я перебиваю:

— Я встану?

— Сейчас нельзя сказать, насколько восстановятся движения.

— А если не восстановятся?

Он не прячет глаза.

— Мы будем работать с тем, что есть. Сейчас вам нужна помощь, дальше будем оценивать изменения.

Жду срока. Неделю, месяц, пусть год. Он вместо этого касается ноги и спрашивает, чувствую ли. Слежу за его рукой. Молчу.

Ничего. Смотрю, как его пальцы касаются ноги. Двигайся, сука. Ну давай. Воздух выходит изо рта короткими толчками.

Мать приезжает первой. Отец входит за ней. Несколько минут молчит, потом произносит:

— До чего тебя довела эта девица.

— Она в машине не сидела. — Горло дерёт от каждого слова.

— Ты понял, о чём я.

— Я взял ключи. Я был за рулём.

Говорить больно. Но он опять сваливает на Вику.

Мать просит его выйти. Он возражает, медсестра повторяет просьбу. Дверь закрывается.

Я спрашиваю, пострадал ли кто-нибудь ещё.

— Других пострадавших нет, — отвечает мать.

Плачу только после этого. От облегчения и от того, что со мной всё равно произошло.

Макс приходит через несколько дней. Садится на стул, смотрит на меня, потом на свои руки.

— Машина? — спрашиваю.

— Сейчас неважно.

— Для меня важно.

— Разбита. Разберёмся потом.

Я говорю, что верну деньги. Не кивает.

— Сначала поправляйся. Потом будем решать.

Алекс появляется вместе с ним в другой день. Приносит пакет фруктов. Рассказывает, что все спрашивают, как я. Телефон у него всё время в ладони.

— Только не снимай, — говорю.

— Да кому ты нужен?

Он садится ближе к кровати, заводит разговор о преподавателе, который потерял ведомость. Макс отвечает. Я слушаю знакомые голоса и несколько минут почти успокаиваюсь.

Потом Алекс спрашивает:

— А с девчонками теперь как?

Макс перестаёт говорить.

— В смысле? — уточняю я.

Алекс переводит взгляд вниз, на одеяло, и усмехается.

— Ну, ты понял. Или ещё не проверяли?

Я чувствую, как жар поднимается к лицу. Смотрю на дверь. Она приоткрыта. За ней разговаривают две медсестры.

— Закрой рот, — говорит Макс.

— Да я спросил. Мы что, чужие?

Рвусь вперед, простреливает спину. Рука соскальзывает с поручня, я падаю обратно. Алекс увидел. Сука, успел увидеть. Прячу лицо, повернувшись к окну, сжимаю простыню. Ткань влажная под ладонью, а ноги под ней не двигаются.

— Всё, понял. Неудачно пошутил.

Я киваю на дверь.

Он забирает куртку. Пакет с фруктами оставляет, будто мы нормально попрощались.

Макс остаётся, приходится попросить и его. Он ничего плохого не сказал. Только видел, как я дёрнулся, чтобы встать, и рухнул обратно. Сейчас будет говорить со мной, а я помнить это.

На следующий день вижу фотографию своей палаты в беседе. Я на краю снимка, лицо обрезано. Подпись: «Зверь временно на парковке».

Пишу Алексу. Он отвечает, что это шутка. Что лица