Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Мы падаем набок. Он ещё внутри и пульсирует. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно.

Он выходит осторожно. Целует плечо. Не говорит «моя». Молчит так, как я тогда просила. Только дышит в волосы.

Позже лежу, отвернувшись к окну. Дождь стал тише. Данила рядом, но к груди его я не прячусь. Держу одеяло у подбородка и слушаю, как он дышит.

Между ног ноет. Во рту ещё остался его вкус. На груди, наверное, останутся следы пальцев. Тело сытое и пустое сразу. Хочется придвинуться. Не придвигаюсь. Если придвинусь, утром будет больнее.

— Ты не спишь? — спрашивает.

— Нет.

Он проводит пальцами по краю подушки. До меня не дотрагивается.

— Завтра…

— Уже сегодня.

— Сегодня я пойду, если вызовут снова.

— Иди.

— Вика, я…

— Только не обещай сейчас, — прошу, с трудом сглатывая.

Я устала так, что слова приходится выталкивать. Хочу спать. Хочу проснуться в том же мире, в котором заснула, хотя бы один раз.

— Не уходи молча, — говорю. — Разбуди меня.

Он отвечает после паузы:

— Хорошо.

Закрываю глаза. Последнее, что чувствую, — его ладонь поверх одеяла возле моей руки. Не держит. Просто лежит рядом.

Просыпаюсь от будильника.

Семь пятнадцать. Светло. Сначала нащупываю телефон, выключаю звук, потом поворачиваюсь.

Подушка пуста.

Холод с той стороны кровати бьёт сразу. Простыня ещё хранит запах его кожи и секса. Между ног тянет сладкой болью — доказательство, что ночь была. А его нет.

Прислушиваюсь. Ни воды в ванной, ни шагов. На кухне не звенит посуда. Натягиваю футболку и выхожу в коридор.

Его обуви нет.

В прихожей пустота почти физическая. Там, где ночью капало с куртки, уже сухо. Я всё равно заглядываю в ванную, потом на кухню. Оба стакана стоят там, где мы их оставили. На спинке стула висит мамина кофта.

Он ушёл.

На тумбочке — листок, вырванный из моей тетради. Сразу не заметила, потому что его придавило основание лампы.

«Ты права. Всё это чёртова ошибка».

Читаю, держа бумагу обеими руками. Почерк его: сильный нажим, перекладина последней буквы уходит вверх.

Не разбудил.

Я просила всего об одном. Даже не остаться. Просто сказать, прежде чем закрыть дверь.

Удар такой, будто снова схватили за горло, только изнутри. В груди пусто и больно сразу. Губы ещё помнят его. Тело ещё помнит, как он входил сзади и спрашивал, живая ли я. А на бумаге написано «ошибка». Я. Ночь. Всё это вместе.

Сажусь на край кровати. Во рту сухо. Хочется позвонить и услышать, что именно он имел в виду: приехать, остаться, меня.

Челюсть ломит. Разжимаю зубы и ловлю себя на том, что опять ищу ему оправдание. Опять, сука.

Комкаю листок. Не бросаю. Сижу с ним в кулаке, пока острый угол не впивается в ладонь.

Потом расправляю и кладу в ящик.

Чтобы вечером не убедить себя, что он написал что-то другое.

Включаю свет в ванной и щурюсь. На щеке отпечаталась подушка, глаза опухшие. На шее слабый след его рта. Между бёдер чувствительно, когда сажусь на край ванны. Разглядываю себя секунду, будто должна увидеть что-то другое, потом отворачиваюсь к полотенцу.

Люди будут смотреть и думать о своих видео. Никто не узнает, что произошло здесь.

Если он не расскажет.

Умыться бы и идти одеваться. А я стою у раковины и вспоминаю, не доставал ли он телефон. Раньше мне бы в голову такое не пришло проверить.

И вспоминаю его во мне. И на коленях передо мной. И записку поверх этого. Тошнит от смеси.

Открываю переписку. Он заблокирован. Ночью не разблокировала. Хоть здесь не успела все отменить.

Можно написать. Спросить прямо. Можно отправить фотографию записки и одно слово, которое он заслужил.

Закрываю переписку. Не потому, что нечего сказать. Если увижу ответ, буду читать, пока не опоздаю. Если не увижу, тоже.

Вспоминаю под душем, как пересел с чужого стула, как ждал у двери. На каждую такую мелочь я успела обрадоваться: мой Данила, ещё мой, оказывается.

Вода по груди — там, где он мял. По животу. Ниже, где ещё ноет. Я прислоняюсь лбом к плитке и плачу беззвучно, потому что ночь была настоящей, а утро сделало её дешёвой.

Он даже не успел ничего доказать. Я сделала это за него.

Обжигает плечи, я дёргаю кран и упираюсь лбом в плитку. За стеной ночью был Данила. Сама к нему лезла, аж живот сводило от желания. Снова и снова вспоминаю, хотя уже замёрзла стоять под этой водой. Господи, сколько можно?

Вытираюсь. Достаю чистую футболку и кофту с длинными рукавами. На предплечье темнеет след вчерашнего удара Кристины. Провожу пальцем рядом, не касаясь синяка.

Это тоже не исчезло.

Как не исчезло ощущение его ладони на груди и пустая подушка.

На кухне мою его стакан, зачем-то проверяю на свету. Чистый. Убираю в шкаф, мамину кружку оставляю на сушилке. Завтра спрошу врача про выписку. Обязательно спрошу, хватит гадать самой.

Стакан был у его рта. Теперь в шкафу. Я вытираю руки о полотенце дольше, чем нужно, чтобы не сесть на тот же стул и не разреветься снова.

Мама присылает сообщение: «Доброе утро, моя хорошая». Я смотрю на него дольше, чем нужно, потом отправляю сердечко и спрашиваю, как спала.

Лене пишу: «Встретимся у куратора».

Она отвечает сразу:

«Ты поспала?»

Я начинаю набирать «да». Стираю.

«Он приезжал».

Экран темнеет, пока я жду. Приходится коснуться его снова.

«Ты сейчас одна?»

«Да. Ушёл».

Подруга звонит. Я принимаю, но долго ничего не говорю.

Горло держит комок. Если скажу «он назвал это ошибкой», голос сломается посреди кухни.

— Я не буду спрашивать зачем, — произносит она.

Закрываю глаза.

— Спроси. Я сама не знаю.

— Тебе сейчас нужен этот разговор?

— Нет, — отвечаю, уткнувшись лбом в ладонь.

— Тогда у главного входа. Скоро буду, — Лена говорит твёрдо, и я наконец выдыхаю.

Лена слушает, как я перебираю вещи. Телефон, пропуск, ключи. От двери, которую сама ему открыла.

— Вика, — говорит Лена. — Встречу не отменяем?

— Нет.

И впервые за утро мне не приходится заставлять себя отвечать.

В автобусе приходит уведомление от Марины. Я её не блокировала: мы ещё в одной учебной группе, у нас общие задания. Она присылает ролик и пишет: «Может, хватит уже людей обвинять?»

На первом кадре моя ладонь у плеча Кристины.

Я включаю без звука. Всего несколько секунд. Толчок, Кристина у доски, моё