Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

Опамятовел в тот миг, когда почуял, что уница обмякла в его руках, послед разумел — плачет.

— Раска… — отпустил, отступил на шаг.

— Не ходи за мной, — утерла слезы рукавом. — Глядеть на тебя не стану, говорить с тобой не буду.

И пошла за ворота.

Хельги качнулся было за ней, но шагу не смог сделать: корил себя, поедом ел. А послед едва не взвыл, когда услыхал тихий голос Буяна:

— Не справно, — сказал угрюмый мужик, огрел тяжким взором и подался за угол дома.

От автора:

Дуб — символ Перуна. Кроме этого: молоток, топор, петух.

Дождь — Перун повелитель молний и дождя.

Глава 23

— Уйди отсель, по-хорошему прошу, — охрипший купец гнал Раску. — Где ж видано, чтоб последнего жита торговали дешево? Ты ополоумела, нет ли?

— Дяденька, так лежалое у тебя! — взмокшая, но довольная уница чуяла, что уступит. — Глянь, посинело! Кому ж надо такого?

Указала на мешок, а потом заголосила:

— Люди добрые, да что ж деется⁈ Вдовую обижают, сироту обманывают! Гляньте, за худое жито дерет втридорога!

— Врёт! Всё врёт, злоязыкая! — купец кричал тише, и все с того, что с самого утра препирался с Раской: устал и охрип.

— Я вру⁈ Да пусть земля подо мной проломится, пусть гром грянет и треснет меня в темечко! Синее, говорю! Синее!

Народец, какой собрался поглядеть на эдакую потеху — смеялся! Иные за Раску кричали, но были и те, кто стоял за купца: им уж доводилось с ней торговаться.

— Синее? Так иди отсель! Иному продам! — бедолага упирался, вытирал рукавом вспотевший лоб.

— Квит, — хохотал одноглазый мужик из толпы, — да кто купит-то? Отдай ей, инако ославит тебя на весь Новоград. Это ж Раска Строк, язык, что помело. Вот угораздило тебя с ней закуситься. Дал бы цену сразу, глядишь, выгадал резану, другую.

— Вот, дяденька, слыхал? — Раска указала на говоруна. — Ославлю, как есть ославлю! Дай цену, какую прошу, а я тебе в мену кошель для жёнки. По рукам?

Купец тоскливо оглядел людишек, какие затихли, ожидая ответа, торг, пестрый и многолюдный:

— Забирай, — завязал мешок и кинул его Раске. — Послед ко мне не приходи. Увижу, сбегу, заноза болтливая.

— Спаси бо, дяденька, — заторопилась уница, достала серебра из-за опояски и протянула Квиту. — И вот тебе подарок обещанный.

Подала и кошель, какой изукрасила тем днем.

— Хороший, — купчина удивился. — Сама?

— А то кто же? Сама, дяденька. Прощай, — Раска двинулась в толпу, какая начала редеть: потеха кончилась.

Прошлась по рядам, придерживая крепко нетяжкий мешок: глядела на товар, слушала разговоры, а думала о Ньяле, какого проводила на рассвете в путь. Варяг прощался с тоской во взоре, да и она печалилась: жалела северянина, послед уговаривала не думать об ней. Ньял слушал, кивал, но, все одно, звал с собой. Правду сказать, Раска задумалась: хотела повидать и новых мест, и моря бескрайнего, и людей иноземных. Потом вспомнила про окаянного Хельги, а послед — об Уладе, о хозяйстве, о припрятанной деньге, да и отказалась: не сумела унять домовитости. Ньял, будто догадавшись об ее думках, хохотнул и согласился, пообещав, что вернется и спросит еще раз. На том и расстались: легко и без обид.

Раска улыбнулась, вспоминая северянина, и двинулась в ряд, куда заглядывала частенько, да не с того, что была нужда в товаре, а из жалости. Сколь раз видала у лотка с иголками девицу-подлетку, а рядом — неприветливую бабу, какая всякий раз норовила ее обидеть: то подталкивала в спину, то щипала за бок, то ругалась обидно. Раска давно уж догадалась, что подлетка тётке не дочь и не родня: свое чадо берегут, а чужое — не жалко.

Уница близко не подходила, зная, что в свое дело лучше не встревать, но всякий раз злилась, глядя на обидчицу: вспоминала тётку Любаву, от какой натерпелась по малолетству. Но сегодня, словно толкал кто, пошла прямиком к торговкам.

Приценилась к иголкам, выбрав самую большую. Торговаться не стала, отдала деньгу подлетке и спросила:

— Как звать тебя?

— Сияна я, — девица прошептала и кинула тревожный взгляд на тётку.

— Родня где?

— Тебе что за дело? — баба встряла. — Нет у нее родни. Мать отдала на прокорм*.

— Вон как. Сама не осилила, значит.

— Да что ты прилипла-то? — тётка озлилась.

— Сияна, а откуда ты? — Раска чуяла, что и у самой злоба недалече.

— Из Суров, — подлетка носом шмыгнула, слезу пустила.

— Мамка давно тебя отдала? Обратно когда заберет?

— Заберет она, как же, — тощая влезла. — Отдала, да в тот же день и померла. Лежала на бережку, пока не схоронили. Хворая, видать, была. Они обое по миру шли: ни кола, ни двора.

Раска нахмурилась, сжалась: девчонку пожалела, да сильно так, будто за ближнего обиделась. Промеж всего увидала на руках Сияны синяков, приметила и худобу, и одежки плохенькие. С того и разумела — прокорм едва ли не голодный, в чужом дому — чернавкой. Раска наново вспомнила живь свою неотрадную при Любаве, да и, недолго думая, порешила:

— Вот что, отдай мне Сияну, — уница достала из-за опояски ногату. — Одна я, будет мне подмогой.

— А не врешь? — у бабы аж глаза заблестели. — И торговаться не стану, забирай. Слышь, Сиянка, к ней иди. А ты, не знаю, как звать, без всего ее забирай. Ни рубахи не отдам, ни кожуха. Все мое, все!

— Заберу, — Раска кивнула. — Сияна, сколь зим тебе?

— Десяток и еще четыре, — ответила подлетка.

— Ступай за мной и не бойся, — поманила девку за собой, повела прочь от тощей бабы, какая не кинула ни одного слова: ни доброго, ни прощального.

— А тебя как звать? — подлетка торопилась за уницей.

— Раска я, Строк.

— Мешок понесу, — Сияна протянула тощую руку.

— Иди уж, помогальщица. От ветра качаешься, а нести собралась. Отец твой тоже помер?

— Ушел на рать, да не вернулся. Мы с матушкой вдвоем жили. Худородные*.

— Я и сама безродная. Будем вместе. Ты вышиваешь, Сияна?

— Умею, — девчонка семенила за уницей. — Я много чего умею.

— Поглядим. Пока в дому мне поможешь, а когда ягода созреет, собирать пойдем. Гриба, ореха — тоже. Научу хлеба ставить.

— Умею. Матушка опару хорошую делала*.

— Добро. Будешь корову доить, за птицей ходить, а в страду всем работы хватит. Коли справишься, выучу пояса плести. Деньгу заработаешь, еще и приданого себе соберешь.

Сияна всплакнула тихо, утерлась:

— Благо тебе.

— Еще дом не видала, а уж благо даришь.

По улице прошли