Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

унице, да понял, что спит она. Вспомнил, как выговаривал темному оконцу: «Раска, любая, как ты без меня? Здорова ли? Не обидели? Скучал, к тебе рвался, а ты спишь», — а послед ушел, оставив лоскут от одежки на острой колючке.

— Ясноглазая, да что ж ты уснула опять? Эдак и не свидимся, — ворчал, глядя на темный домок и притворенные ставенки.

Дошел до крыльца и положил на приступку подарок, какой давно уж берег для Раски:

— Не бойся ничего. Спи спокойно, — улыбнулся и пошел, ступая тихо, не пожелал тревожить уницу. Куст Хельги обошел, рубаху пожалел, а выскочил из ворот, так и зашагал к себе.

И рад был Тихий, и печален, но духом крепок. Путь свой видел ясно и уж боле не метался, зная, что все делает правильно.

В дому запалил щепань, уселся на лавку, но через миг вскочил, почуяв, что Раска рядом. Выбежал, шальной, на крыльцо и увидал ее: стояла в воротах, а ступить на подворье не решалась. Из оконца свет лился не так, чтоб яркий, но и его хватило: разглядел Хельги и глаза ее блескучие, и косы долгие, и бусы в пять рядов, подарок свой сердечный.

— Раска, — бросился к ней, приметив, что и она к нему качнулась.

— Олежка, — подбежала, в глаза заглянула, — за тобой не угнаться. Поспешала, а не настигла. Быстрый ты.

— Чего ж не окликнула? — ухватился за опояску, чтоб не тянуть рук к ясноглазой, не пугать ее.

— Так это… — замялась: — Чего ж народ будить. И так уж сплетни ползут, что опара из бадьи.

— Не тревожься. Всем рот заткну.

— На каждый роток не накинешь платок, — вздохнула.

Хельги пропал совсем, хотел обнять, но себя удержал, лишь крепче сжал опояску. Послед заметил узелок в ее руке:

— Ты за делом? — спросил и подошел ближе.

— Так вот опояска и обручи, — протянула ему узел. — Как и обещала.

Он принял подарок, да едва не выронил: Раска смотрела так, как никогда доселе. Во взгляде и нежность редкая, и чуть пламени — потаенного, но жгучего.

— Вижу, бусы вздела, — голос Тихого дрогнул. — По сердцу пришлись?

Она промолчала, но кивнула и голову опустила: даже в ночи увидал Хельги, как полыхнули румянцем гладкие ее щеки.

— Раска, пойдем хоть на приступки сядем, — попросил. — Давно не видел тебя.

Она — вот чудо — послушалась, пошла к крыльцу и уселась. Положила ладошки на колени и пригладила вышитую поневу.

Хельги присел рядом, разметал узел и обомлел: плетеная опояска и обручи — редкой красоты и тонкой выделки. И на всем вытеснена огневая птица Рарог: узор чудный, невиданный.

— Раска, всякое думал, но такого не ждал, — говорил от сердца. — Мастерица ты редкая. Спаси бо, красавица. Подарок щедрый. Ужель для меня старалась?

— Для тебя, — кивнула и улыбнулась ясно.

— Вздень сама, — встал и протянул ей опояску. — Не откажи в такой малости.

И снова она не перечила: взяла пояс из его рук. На миг почуял Хельги теплые ее пальцы на своих, разумел, что дрожат, да и сам вздрогнул.

Раска распоясала его сторожко, положила истертое на приступки и принялась вздевать новое. Хельги дышать перестал: веяло от уницы дурманом и сладким, и горьким, и свежим. Послед едва разум не обронил: потянулась Раска пояс затянуть, да рук не хватило, прижалась щекой к его груди на миг, завязала плетеный пояс.

— По сердцу? — прошептала.

— Знала бы ты как по сердцу. Раска, любая, зачем спрашиваешь? Ужель забыла, что говорил тебе? — не удержал себя, обнял крепко и прижал ее голову к своей груди.

Через миг разумел, что и она обняла в ответ: робко, несмело.

— Не забыла, — прошептала тихонько уница. — Помнить помню, а вот верить или нет — не ведаю.

— Раска, об чем ты? Не пойму, — затревожился, выпустил из рук уницу, а послед обнял ладонями ее личико и на себя смотреть заставил. — Не отводи глаз, ответь. Ужель не веришь мне?

— Не знаю, Олежка, — во взоре ее слеза блеснула. — Ты видный, пригожий, веселый. Девицы на тебя заглядываются, да и ты их привечаешь. Что смотришь, ай не так? Того дня слыхала, что вено сулил за Владу Сечкиных. Видала я ее нынче, красавица, каких поискать. Олег, то правда? Жену хочешь в дом привести? Обряд после жатвы справить? До нее еще вон сколь, а тут вдова одинокая под руку подвернулась, так чего ж не потешиться?

Хельги едва не рухнул, услыхав ее речи:

— Раска, зачем слова такие говоришь? Ужель не видишь, как люба мне? Тобой дышу, одну тебя вижу. Какая Влада, зачем она? Краше тебя нет никого и не будет, — потянулся обнять, а уница не далась.

— О тебе разное говорят. До сего дня и не знала, каков ты. Полуднем у колодезя бабы судачили, сказывали, всякая тебе по нраву. Девицы сохнут, иные и слезы льют, а ты привечаешь ненадолго да сбегаешь.

Иным разом Тихий озлился бы, но теперь не смог: Раска говорила не зло, от сердца. Чуял Хельги ее печаль, с того и сам ликом осерьезнел:

— Врать не буду, — Тихий шагнул к ней, склонил голову. — Иных привечал. А тебя встретил, забыл обо всем. Раска, нет для меня никого, кроме тебя. Мог бы, сим днем в дом к себе забрал, женой назвал.

Она вздрогнула, подалась от него:

— Вон как, — взором ожгла. — Забрал? А меня спросил?

И Хельги полыхнул ревниво:

— А что, не пошла бы? Ньял не пускает? Ему и улыбок, и хлеба. Ему взоры ласковые.

— А чем он плох? — Раска брови свела к переносью. — Он-то за подолами не бегает, не ругает меня ругательски. Говоришь мог бы, так забрал? А что ж мешает? Владе сулился, зарок ей дал? И чего я уши развесила, зачем слушаю тебя!

Ногой топнула и двинулась с подворья.

— А ну стой, — Хельги догнал, ухватил за плечо и толкнул ее к забору. — Никому я не сулился. А ты, видно, к Ньялу присохла, с того и отлуп мне даешь. Так чего ко мне шла порчу снимать, а? Чего ж не к нему, такому хорошему?

— Вон как, — прошипела. — К нему гонишь? Надоела тебе, другу решил подкинуть? А и пойду!

Тихий вызверился, прижал уницу к забору, прохода не дал!

— Дуришь⁈ Гордость свою тешишь⁈ Раска, с огнем играешь!

— А ты не пугай, пуганая уж! — толкала от себя парня. — Я вольная, куда хочу, туда иду! К кому хочу, к тому и прислоняюсь!

— Я тебе прислонюсь, я так тебе прислонюсь! — схватил за руки, прижал к забору и запечатал поцелуем манкие губы. Не ласкал,