Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова

Так, зубоскаля, добрались до подворья Раски; бабы дальше пошли, а уница встала столбом:

— Это какая такая Влада? — шептала, брови супила.

— Соседушка, где была, чего видала? — щербатый Гостька показался над забором.

— Здрав будь, дяденька. Так вот кожи сторговала. А ты чего? Все выглядываешь? Поговорить не с кем?

— А с кем? Ты вот одна меня и слушаешь, — жалился сосед.

— Дяденька, а где подворье Сечкиных? — Раска метнулась к крыльцу, бросила мешок свой на приступки.

— А тебе зачем? — щербатый аж над забором приподнялся. — Чегой-то мордаха у тебя недобрая. Ругаться идешь? Погоди! С тобой я!

— Дядька, не зли меня! — Раска ногой топнула. — Куда иду, не твоя забота! Где живут?

— Ой ты! Ладно, скажу. Ты вон туда ступай, за стогну. Обойдешь посолонь, и в проулок. А дале мимо дома волхва. У Сечкиных подворье справное, конек на крыше огромадный. Раска! Да куда ты? Вот заполошная!

Уница уж не слушала, шла по улице торопко, брови супила. Знала, что дурит, а унять себя не могла!

— Присох, говоришь? А сам Владке какой-то вено сулил! Да что за девка такая? Чем лучше меня?

Проговорила и встала, как вкопанная, послед, опамятовела и двинулась обратно:

— Совсем ополоумела, — ругала себя. — Куда понесло? Зачем?

Вернулась к домку, взошла на крыльцо, подняла мешок с кожами, да осела и привалилась плечом к столбушку. Все разуметь не могла — с чего озлилась.

Сидела долго, глядела вперед себя, вспоминая Хельги и порчу свою окаянную, какую сняла так неловко. Румянилась, печалилась, радовалась — и все разом.

С того дня, как рассорилась с Тихим, покоя не знала: не шел Хельги из головы ни днём, ни ночью. Во снах приходил, манил за собой, улыбался, а по светлу чудилось, что голос его слышен: тихий и ласковый до мурашек.

— Да что за наказание? — шептала уница, глядя на яблоневый цвет, какой облетал с дерев, укрывал землю. — И ведь озлился, оставил одну. Теперь к Владке пойдет? Вено за нее даст? И как с Ньялом быть? Друг ведь, едва ль не брат. Почто, почто он ко мне притулился?

Сжала кулачки, хотела сердиться, а брови сами собой изогнулись печально.

— Тоскливо тебе? — подошла Улада, села рядышком. — Расушка, ввечеру на гулянья пойдем, нет ли? Того дня Третьяк Бурых приходил, звал.

— Пойдем, — вздохнула. — Развеюсь. Да и тебе надо, голубушка. Вздень рубаху новую.

Сказала Раска, да наново опечалилась: вспомнила, как сулил пригожий Хельги полотна белого, бусы в пять рядов, да так и не принес.

— Улада, работы много. Чего ж мы расселись? Ступай, жита смели. Осилишь, нет ли? Жернов тяжелый.

— Осилю! — рыхужа подскочила.

— Я мешок принесу, сама не тягай.

Провозились до полудня, послед уселись за свою работу; Улада шептала что-то над куском берёсты, узор творила, а уница кошель изукрашивала для молодухи-соседки.

И все бы ничего, да руки у Раски опускались: не шло дело, думки одолевали. С того отложила поделку и взялась за пояс для Хельги: плела, улыбалась, радовалась, глупая, чему-то, а послед еще и ладошкой приглаживала, будто ласкала. Так бы и до темна просидела, да услыхала смешок глумливый:

— Что, захлестнула тебя плеть? Гляжу на тебя, смех давлю. Бровки-то домиком изгибаются, глазки блестят, что вода на солнце.

— Явилась, — проворчала Раска. — Вещать станешь, берегиня? Куда на сей раз пошлешь? К Ньялу корни рубить?

— Чего я сразу? Сама пойдешь, куда сердце потянет. Худо тебе, маятливо? Так подмоги проси у Лады Пресветлой. Ее заботой ты нынче сама не своя.

— Вон как, — Раска обернулась и опалила взором Ладу-Уладу. — Кто велел плети отведать? Скажешь, не ты?

— Я велела отведать, не отпираюсь. Но не моя вина, что ты прислонилась к вятичу. Эк он тебя обжег, аж искрами сыпешь, — хохотала нежить. — Раска, впервой вижу, чтоб девица так себя корила за любовь. Ты ж сама отрады просила, так вот она, получай. Почто трепыхаешься, почто не примешь ее?

— Какая еще любовь? — сказала, да и запнулась, разумев о себе: — Скажи, это вот она? Маята, тоска, темень? Такая она, любовь? Нет уж, не хочу так.

— Дурёха, — нежить встала с лавки, двинулась к ней и положила тяжелую руку на плечо. — Не присохла еще, вот и трепыхаешься. Жаль Хельги, намучается он с тобой.

— А чего сразу Хельги? — взвилась уница. — Чего ж не Ньял?

Берегиня прошлась по клети, провела тонкой рукой по столу и встала у оконца:

— А кто тебе покоя не дает ни днём, ни ночью? Топор или Плеть?

— Ты мне покоя не даешь! — озлилась Раска. — Почто мучаешь? И так тошно.

— Вот уж нет, — усмехнулась берегиня. — Мне весело. Ты теплая стала, возле тебя греюсь, будто снова живу. Пылай, Раска, не гасни.

Уница только рукой махнула и занялась делом: доплела опояску для пригожего Хельги, обручи достала, какие сотворила ему, изукрасила их шнуром, послед спрятала все в короб до времени.

По сумеркам собрались с Уладой на гулянья: нарядились, очелья шитые повязали, да и пошли по улице туда, где слышался смех отрадный, посвист и песни. Раска чаяла развеяться, да не вышло: парням веселым улыбок не кидала и песен не пела. Ночь пала, так статный Вторак Чермных звал уницу на бережок волной любоваться, отказала ему, забрала румяную Уладу и домой повела.

В клети тоскливо, душно. Рыжуха уснула, засопела покойно, а вот Раске — хоть вой. Пометалась малое время, да и пошла вон. Как с подворья шагнула, так и бросилась в малую рощицу близ капища. Добралась скоро, протянула руки к березке* и принялась грозиться:

— Лада, вот ответь, отчего не радуюсь? Берегиня велела порчу снять, так сняла. Иль нет? Иль еще надобно? Сколь парней вокруг, а смотреть на них не хочется. Так ты уж обскажи, ждать любви, нет ли? Эдак разум оброню, обо всем думать! Чего делать-то мне⁈ Ты ж праматерь, ты ж женам счастья отмеряешь!

Говорила горячо, от сердца, послед и всплакнула, да тем, видно, разжалобила Пресветлую: березка ветвями качнула, листами зашелестела. Раска разобрала слова, каких послала ей светлая:

— Не будет тебе покоя ни днём, ни ночью, пока сердца не услышишь, да не заплатишь волей своей за любого.

— Волей? Лада, не пойму я…

— Поймешь, Раска, ты все поймешь.

Уница постояла малое время, разумев, что береза опять береза, а не вестница Лебеди, потом уж побрела домой. Шла, опустив голову, да себя корила:

— Совсем дурная стала. Почто маюсь? Иных дел нет? Да провались она, любовь эта, сквозь землю! А ты, Хельги, не докучай боле! — ругалась, сердилась, да так и