Приручая Серафину - Джиджи Стикс

Она откидывается назад.

— За что?

— За то, что выпрыгнула из машины без разрешения и дала Фиори понять, что жива. Он мог поднять тревогу. Твой фокус с зажигалкой и бензином мог спалить нас всех к чертовой матери.

Она хмурится, подбородок гордо вздернут.

— Ты преувеличиваешь. Габриэль не может вечно ждать, пока мы будем следовать твоим запутанным планам.

При упоминании брата все возбуждение от мысли приручить Серафину угасает, мой взгляд дрогнул. Нельзя, чтобы она думала, будто ее единственный живой родственник гниет в каком-то подвале без еды и воды. Черт, я и так скрываю от нее слишком многое.

— Что? — спрашивает она.

— Твой брат в безопасности, — говорю я, ослабляя хватку на ее шее.

— Откуда ты знаешь?

Она вцепляется в мое предплечье.

— Это сказал Джозеф Ди Марко, — бормочу я.

— Говори.

Ее пальцы стискивают мое запястье.

Я выдыхаю.

— Ди Марко сказал, что Габриэль отдал часть своей печени Капелло.

Она ахает, глаза распахиваются, нижняя губа дрожит, ладонь прижимается к моей груди.

— Это неправда. Габриэль не стал бы. Он боится игл до ужаса…

— Не думаю, что у твоего брата был выбор, — бормочу я.

— Нам нужно найти его. — Она сильно толкается, пытаясь оттеснить меня назад, но я обхватываю ее щеку.

— Мико уже обзванивает все больницы в округе, — говорю я. — Мы найдем твоего брата. Сейчас тебе просто нужно поверить, что он в безопасности.

— Как, если у него забрали печень? — почти кричит она.

— Серафина. — Я кладу обе руки ей на плечи и сжимаю достаточно сильно, чтобы она снова посмотрела мне в глаза. Когда наши взгляды встречаются, продолжаю: — Хирург взял только кусок печени Габриэля для Капелло. Через несколько недель она отрастает заново до прежнего размера.

Ее брови сходятся, она смотрит на меня снизу вверх, глаза блестят от слез.

— Ты уверен?

— Абсолютно. — Я пропускаю пальцы сквозь ее шелковые волосы и обхватываю затылок. — Я говорю тебе это, потому что Капелло хотел держать Габриэля живым и здоровым на будущее, для новых трансплантаций.

— Еще?

Я киваю, горло перехватывает от запоздалого сожаления. Если бы я знал, я бы оставил этого ублюдка в живых ровно настолько, чтобы вырезать у него украденную печень.

— Два года назад была вторая пересадка, но от той Габриэль уже давно оправился. Сейчас он в безопасности. Нам просто нужно его найти.

Ее глаза закрываются, она обмякает и падает вперед, кладет голову мне на грудь. Я обнимаю ее за плечи. Серафина пять лет была вынуждена убивать людей только потому, что ее мать изменила тому, кто сам изменял направо и налево. Ее брат заплатил своей печенью, не один раз, а два, только потому, что его отец оказался куском дерьма.

Преступный мир — это выгребная яма предателей, убийц и жалких ублюдков, которые и родную бабушку продадут, лишь бы накормить своих внутренних демонов. И все же я никогда не слышал, чтобы два невинных человека так жестоко расплачивались за грехи своих родителей.

Она отстраняется, снова смотрит мне в глаза и тихо ноет: — Ты ведь не заставишь меня уйти?

— Нет. — Я убираю темную прядь с ее лица. — Ты останешься здесь со мной, пока мы не найдем твоего брата.

Ее лицо кривится.

— А если он все еще болен?

— Тогда мы будем заботиться о нем, пока он не сможет заботиться о вас обоих. И даже после этого я никуда не денусь.

Она моргает, и слеза скатывается по щеке.

— Как мы вообще сможем тебе отплатить?

Я наклоняюсь и целую ее в лоб.

— Работай со мной над тем, чтобы держать в узде свои порывы убивать, и мы будем в расчете.

— А если я не смогу? — спрашивает она, глаза снова блестят.

— Тогда ты найдешь способ делать это, не попадаясь, и ограничишься только теми, кто действительно заслуживает смерти.

Она обхватывает мою руку и крепко сжимает. Я подношу ее костяшки к губам и выдыхаю: — Я не сдамся, Серафина. Обещаю.

Она сглатывает.

— И ты перестанешь что-то от меня скрывать?

— Хорошо.

Желудок скручивает от полуправды. Антон учил меня искусству убийства, это он надел на нее ошейник и вживил чип под кожу. Точно так же он дрессирует своих псов, и он же позволил Капелло проделать то же самое с шестнадцатилетней девчонкой. Трудно совместить в голове человека, которого я знаю, с тем, кто помог сотворить эту ее версию.

— Спасибо, — шепчет она, плечи наконец расслабляются. — Можно еще об одной просьбе?

— О чем угодно, — хриплю я.

— Больше не запирай меня. Иногда мне кажется, что я все еще в тюрьме.

Вина впивается в грудь так сильно, что я чувствую когти где-то в горле.

— Ты не моя пленница.

— Тогда разреши мне одной выходить на балкон или на террасу, — ее голос ломается. — Я тут как в клетке, это сводит меня с ума.

Я стискиваю челюсть.

— А если ты снова попытаешься себе навредить?

— Не стану, — хрипит она.

— Или кому-нибудь другому?

Она качает головой.

— Я усвоила урок.

Эти завораживающие голубые глаза сияют невинностью, искренностью и такой уязвимостью, что во мне просыпается звериное желание обладать, защищать и оберегать. Мой рот уже почти касается ее розовых губ, хочется утешить поцелуем, хотя где-то в глубине души последний кусочек совести орет мне остановиться.

Я резко отворачиваюсь, заставляя себя смотреть в сторону. Серафина притягивает меня тем же магнетизмом, которым заставляла мужчин терять бдительность. Даже если у меня хватает сил не воспользоваться ею, она все равно опасная молодая женщина, способная на непредсказуемое насилие.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Я тебя не подведу.

Отчаяние в ее голосе дергает за мои истрепанные нервы. Ей просто нужна капля свободы. Я не Капелло и не его ублюдочные сыновья. Какое я имею право держать ее взаперти в этой квартире?

Взгляд скользит через ее плечо к аккуратно нарезанным полоскам стейка. Как, черт возьми, она умудрилась это сделать обычным столовым ножом?

— Серафина, — мой голос становится жестче.

— Что?

— Ты опять спрятала оружие? — Я поворачиваюсь и смотрю ей прямо в лицо.

Ее глаза округляются, губы складываются в идеальное «о».

—