Приручая Серафину - Джиджи Стикс

— Плевать. — Он кашляет, глаза блестят. — Так или иначе, я труп.

Он прав. К этому моменту он, скорее всего, уже понял, что нанял не ту фирму для поиска одинокого стрелка. Я не собираюсь оставлять его в живых достаточно надолго, чтобы он успел исправить свою ошибку.

— Тогда говори, и я избавлю тебя от мук. Зачем было назначать награду за голову, если вся семья Капелло мертва?

Лицо Ди Марко искажается смесью боли и ненависти. Дыхание становится тяжелым, хотя я пока не задел ничего жизненно важного.

— Если я молчу, то только потому, что тяну время, — выдавливает он. — Моя охранная компания узнала в ту же секунду, как ты обрезал телефонные линии. Скоро здесь будут полицейские с подкреплением.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к далекому вою сирен. Джозеф Ди Марко затеял опасную игру в «кто первый моргнет», и похоже, старый ублюдок выигрывает.

— Если сейчас уйдешь — еще успеешь скрыться до их приезда, — выдыхает он с трудом.

Мои челюсти сжимаются.

Он утаивает что-то крайне важное, но что именно?

— Лерой, — шипит Мико в наушнике. — Полиция уже едет сюда.

Времени выпытывать ответы пытками нет. Упрямый старый сукин сын готов унести секрет с собой в могилу. Если мы найдем больницу, где делали пересадку печени, может, выйдем на донора, а там, даст бог, и на Габриэля.

Он откидывается на подушки и хрипит: — Тебе это с рук не сойдет.

Я стреляю ему в голову, разворачиваюсь и выхожу из спальни.

Это открытие именно то, что нужно, чтобы сгладить неловкость между мной и Серафиной.

ГЛАВА 27

СЕРАФИНА

Я сижу в своей спальне, фломастеры разбросаны по всему столу. На рисунке Лероя не хватает красного. Я провожу глубокие разрезы по его шее и два вдоль линий груди. Рот у него раскрыт в безмолвном крике, кровь льется на кровать и пропитывает простыни.

Разрезать его хотя бы на бумаге — мало. Мне нужно, чтобы он истекал кровью по-настоящему.

Сегодня утром Лерой заставил меня почувствовать себя живой, когда трахал меня кинжалом Пьетро. В те блаженные мгновения я ощущала себя любимой, защищенной, желанной. Он подарил мне первый в жизни оргазм, а потом второй — такой мощный, что перед глазами все почернело.

А когда прижал меня к своей груди, мысли в голове наконец замолчали. Я была в покое. Там, где мне и место.

А потом он отстранился.

Полностью. Оставив меня в пустоте и тишине.

Я не чувствовала себя такой отвергнутой и выброшенной уже годы.

Он вывел меня из дома Пьетро молча, будто то, что между нами произошло, было ошибкой. Может, он не хотел убивать Пьетро в приступе ярости за то, что тот меня тронул. Или пожалел. Пожалел, что сблизился с девчонкой, которую считает запятнанной.

На стрельбище Лерой почти не говорил со мной. Я была так ослеплена злостью, что не попадала в мишень. Он все время жался к Мико, казалось, они вдвоем решают, как бы поскорее от меня избавиться.

Пальцы так сильно сжимают фломастер, что пластик трещит и ломается. Все повторяется, как с папой. Только что я его ангел, а в следующую секунду — одноразовая игрушка. Слова Лероя, его похвала и комплименты звенят в ушах сиреной, которую не заглушить, сколько ни зачеркивай красным его лживый рот.

Я зажмуриваюсь и швыряю блокнот в изголовье, он падает с глухим стуком. Рисовать его смерть не помогает, как не помогает и сидеть взаперти в этой комнате.

Я откладываю сломанный фломастер и беру нож, который прихватила на кухне у Пьетро. Соскальзываю со стула и выхожу в квартиру.

Придется разрезать что-нибудь настоящее и представить, что это Лерой.

Солнце уже село, в гостиной царит полумрак. Я прохожу мимо окон во всю стену, бросая взгляд на ночной Бомонт.

Лерой где-то там, наверняка ужинает при свечах с какой-нибудь длинноногой брюнеткой. Если не с Розалиндой и ее фальшивой беременностью, то с Моникой, этой вечно сующей нос не в свои дела психологиней. А если он окажется достаточно глуп, чтобы притащить ее в нашу квартиру, то проснется на матрасе, пропитанном ее кровью, с моим ножом у горла.

Я распахиваю кухонную дверь, щелкаю выключателем и окидываю взглядом столешницу. Подставка для ножей по-прежнему пуста. Я только пожимаю плечами на его жалкую попытку спрятать их от меня: все равно прихватила еще один на кухне у Пьетро, после того как Лерой стал ледяным и сделал вид, будто меня не существует.

Холодильник забит овощами на целый месяц. Я набираю полные руки и вываливаю их на стол, потом возвращаюсь за упаковкой стейка.

Режу мясо тонкими полосками, представляя, что это уродливое сердце Лероя. Холодное, сухое, едва влажное, а настоящее заливало бы мне пальцы кровью.

Закончив со стейком, перехожу к кочану капусты размером с его голову. Хруст, с которым нож входит в толстые листья, почти как если бы я раскраивала ему череп.

Раньше все было иначе. Пока папа не превратился в предательского психопата, я любила помогать нашей поварихе Бьянке. Она учила меня правильно держать нож, резать овощи, не отрезая себе пальцы, и куче других полезных штук. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю: единственную настоящую родительскую любовь я получала именно от прислуги.

Надеюсь, папа не убил нашего водителя Феликса за то, что тот отвозил меня к бабушке, и не тронул Бьянку за то, что она его жена. Они всего лишь пытались помочь, но если он так легко приказал тем ублюдкам изнасиловать маму, прежде чем ее прикончить, запер Габриэля и сделал из меня убийцу, то паре невинных стариков и подавно не жить.

Щелчок открывающейся входной двери заставляет меня замереть, волосы на затылке встают дыбом. Дверь тихо закрывается, и слышны только одни шаги. Я прячу нож под кухонное полотенце и поворачиваюсь спиной к столешнице.

Лерой прислоняется к косяку, одна рука лежит сверху на косяке. Он смотрит на меня сверху вниз прищуренными глазами, точь-в-точь сытый хищник.

— Ты еще не спишь, — говорит низко.

Пальцы сами тянутся к ножу.

— Где ты был?

— Пошел по одной интересной ниточке.

У меня перехватывает дыхание.

— Насчет Габриэля?

Он кивает.

Все обиды и злость мгновенно отходят на задний план при мысли, что мы на шаг ближе к моему брату. Я отталкиваюсь от стола и сокращаю расстояние между нами.

— Почему не взял меня