Следы на стекле - Олич Кода

Однако, не успеваю я тайно порадоваться их внезапному разногласию, как он вдруг снимает и оставляет на столе свою бейсболку и без кривляния, не картинно (что меня бы хоть как-то утешило) берёт свою кралю за рученьку и приглашает на танец.

— Потанцуем?

— Что, прямо здесь?!

Для видимости поломавшись, но при этом до тошноты восторженно улыбаясь, краля выходит за ним.

Они топчутся на границе между отгороженной территорией кафе, в котором, хоть и тихо, но звучит совершенно другая мелодия, и галереей торгового центра, убивая меня взаимными взглядами, переплетением пальцев, улыбками и интимным разговором, даже обрывков которого я теперь не улавливаю.

От отчаяния меня жутко кроет и, наверное, отчасти из-за этого, ощутив прикосновение тёплой руки к своей руке, я вовсе не пугаюсь, а внутренне бессовестно радуюсь этому.

Артём, ты решился...

Пусть это выглядит странно, и, наверное, в любой другой день я бы ни за что не согласилась на такое, но сейчас я хочу и буду танцевать.

В торговом центре. На глазах у хихикающих покупателей. С Артёмом.

Я буду танцевать с Артёмом. Буду любить его сейчас. Так, как могла бы любить Алекса. Всё будет так, как он хочет.

Как они оба хотят…

Наш новый поцелуй ещё солоней: он пропитан не только его кровью, но и моими слезами, а также разрывающими мне в клочья сердце невыносимыми обидой, тоской и ревностью.

Глава 30

Женя

Мама была права: прогулки под дождём не лучшее занятие для маленькой глупой девочки. Наутро я понимаю, что меня продуло. Проснувшись, я не смогла нормально сглотнуть: горло царапали кошки, нос заложило, и я едва смогла продрать опухшие от слёз глаза.

Полночи я проплакала. Опять и снова. Полночи я не могла поверить, что всё потеряно, что я сама сделала шаг, после которого уже нельзя вернуться в исходную точку, туда, на перепутье судьбы, где у меня ещё был шанс поспорить с ней за Алекса. Хотя бы попытаться поговорить с ним.

Но теперь никакие разговоры не имеют смысла — он видел, как мы целовались. И Артём… Отказать ему в первый раз было жестоко, но тогда я ещё ничего ему не обещала. Вчера же, своим поцелуем, я дала ему не просто надежду, я, как говорится, приняла в руки его хрустальное сердце, и теперь мне придётся либо держать его, либо разбить.

Звучит, наверное, пафосно, или даже слишком самонадеянно… Возможно, я просто ему нравлюсь… Просто как какая-нибудь другая девушка, но почему… чёрт возьми, почему же мне так не кажется?!

Я вижу, как он на меня смотрит, как теряется, смущается при моём появлении, как трепетно и бережно ко мне относится.

И пытается всё для меня сделать…

Вчерашний вечер окончательно меня добил. После того, как мы потанцевали, Краля потащила Алекса за «новой порцией капучино» куда-то в туалет, а Артём, сильно извиняясь, на несколько минут оставил меня одну.

А вернулся с единорогом! С почти таким же плюшевым единорогом в пайетках, о котором я когда-то мечтала и которого потом так проклинала, — только маленьким! Он выиграл его в автомате. Ради меня. И, наверное, уж никак не ожидал такой моей реакции: разревевшись навзрыд, я просто выбежала из этого проклятого кафе! И собиралась вырваться на свободу из самого торгового центра, но Артём нагнал меня ещё на эскалаторе.

Мы ехали вниз. Он прижимал меня к груди. И, вытирая мне лицо губами и пальцами, успокоительно и понимающе молчал.

А потом я сама ему всё рассказала. Пока шли домой. Про единорожку и про папу. И даже про то, что считаю себя причастной к его гибели...

Стало легче. Один камень с души он помог мне снять. И ещё сказал, что мёртвым плохо, когда о них плачут. Они также чувствуют за это вину. И я пообещала больше не плакать о папе, а потом, придя домой, чуть не порезала себе руки лезвием.

Возможно, из-за того, что окончательно потеряла Алекса; возможно оттого, что, освободившись от одного, тут же взяла на себя другой груз: я не смогу теперь предать Артёма, после всего, что он для меня сделал, я его действительно люблю.

И если ему будет больно — будет больно мне. Точнее, не если, а когда ему будет больно.

Я давно осознала, что мои чувства к Артёму не соответствуют тому, чего ждёт от меня он; что я люблю его больше как друга, как классного, по всем статьям чудесного чувака: красивого, и внутренне, и внешне, милого, чуткого, безгранично доброго… но, чёрт бы меня побрал, не схожу по нему с ума!

Это не влюблённость, как в парня, это какая-то другая, больше духовная, чем физическая связь. Привязанность, ответственность, симпатия.

Возможно, если б не было в моей жизни Алекса… Да что теперь говорить! Его нет, уже нет, и теперь точно не будет. Но он есть и будет, блин, есть в моём сердце! Вот действительно, выжирать меня изнутри…

Чёрт, как же мне плохо…

Тёма сказал, он ищет другую дверь… Ну и пускай, а я останусь здесь…

* * *

Я просыпаюсь от прикосновения. По крайней мере, оно мерещится мне в темноте. Тем загадочнее выглядит странная тишина вокруг. В комнате никого. Лишь с кухни слышен тихий свист закипающего чайника. Вскоре стихает и он. Успокоившись, я переворачиваю промокшую от пота подушку, зарываюсь в неё ещё до того, как в разгорячённую голову снова ворвутся мысли, и опять проваливаюсь в больной, тяжёлый сон.

Алекс

Зря я надеялся, что этот четверг когда-нибудь закончится…

Обнаружив, что у родственничков гости, делаю попытку улизнуть в свою комнату, но не прокатывает: батя замечает меня, зовёт к ним. Вхожу на кухню, тупо таращусь на сидящую над чашкой чая матушку.

Батя шаркает стулом.

— Садись.

— Если что, я всё ещё несовершеннолетний, — предупреждаю я.

Судя по лицам инквизиторов, смерть моя будет долгой и мучительной.

— Можно я с ним сама поговорю?

По просьбе родственницы намбер ван остальные номера спешно выпроваживают друг друга из кухни. И, дождавшись скрипа их двери, я перевожу взгляд на матушку. Она выглядит усталой, но вполне уравновешенной.

— Может, сахару? — дебильничаю я.

Над её чашкой зависает кусочек рафинада.

— Алекс…

Приходится отправить себе в рот.

— Алекс… — она пытается собраться.

— Или ещё чаю?

— Алекс! — качнув стол, она вскакивает. Сгребает пустые чашки, отправляет их в мойку. Затем падает обратно и начинает ровным, непроницаемым тоном: — Николина не ночевала вчера дома. Она должна была остаться у