Опасные желания - Джей Ти Джессинжер

— Я смотрю, ты взяла пару уроков из моего учебника по скромности.

— Из твоего учебника по эго галактических масштабов, ты хочешь сказать.

— Именно. Пожалуйста, дай мне телефон.

Она протягивает его мне.

— Ты еще здесь? — говорю я Коннору.

— Да. Какая информация?

— Киллиан оставил мне свой номер невидимыми чернилами. Я предполагаю, что это был цитрусовый сок, нанесенный ватной палочкой.

После паузы Коннор говорит: — Немного старомодно, но, должен признать, мне нравится.

Я очень, очень сильно ненавижу этого парня.

— Я сейчас перезвоню.

Прежде чем Коннор успевает ответить, я сбрасываю вызов и начинаю набирать номер.

Проходит один гудок, прежде чем Киллиан берет трубку; его тон тих и резок.

— Долго же ты собирался.

— Да пошел ты, придурок. Чего тебе надо?

— Как она?

У меня начинает гореть шея.

— Не твое чертово дело, как она. Зачем ты хотел, чтобы я тебе позвонил? И откуда ты узнал, как со мной связаться? И когда мы можем встретиться, чтобы я мог разукрасить твое лицо после того, как ты с ней поступил?

Я слышу тяжелый выдох, затем тишину. Потом: — Антибиотики действуют?

Мне приходится закрыть глаза и сосчитать до десяти, чтобы сдержать крик, который вот-вот вырвется из горла.

— Ладно. Я вижу, что мы ни к чему не придем, пока ты не получишь медицинскую сводку. Так что держи, а потом я больше никогда не буду говорить с тобой о ней. Да, антибиотики действуют. Поздравляю, хоть что-то ты сделал правильно.

— Побочные эффекты есть? Она хорошо питается? Обо мне спрашивала?

Жар разливается от шеи к щекам, а затем к ушам. Эва не сводит с меня немигающего взгляда, покусывая ноготь на пальце. Синяк на ее левой щеке почти сошел.

— Нет. Да. Нет, — рычу я. — А теперь говори, чего тебе надо.

— Я хочу, чтобы ты передал Эве телефон.

Мой хриплый смех звучит совсем не весело.

— Вероятность этого события где-то ниже нуля.

— Мне нужно извиниться.

— Я передам.

— Черта с два ты передашь.

— Да, ты меня раскусил. Было приятно поболтать, мудак, но мне пора.

— Ей не понравится, когда она узнает, что я хотел с ней поговорить, а ты не позволил.

— А тебе не понравится, когда я вспорю тебе живот и задушу тебя твоими же кишками.

Мгновение спустя Киллиан усмехается.

— Ах да. Любовь. Чувство, которое превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Должен признать, меня это завораживает. Я никогда не видел этого вблизи, пока не встретил вас двоих. Ты чувствуешь себя таким же нелепым, как и выглядишь?

Когда я говорю, я смотрю на прекрасное лицо Эвы, и мое сердце отвечает за меня.

— Это как рождественское утро, летние каникулы и все желания, которые ты загадывал, задувая свечи на праздничном торте в детстве. Это как найти что-то, о потере чего ты даже не подозревал, а потом удивляться, как ты вообще без этого жил. Это как молния. Как огонь. Но в то же время как самая удобная в мире кровать. Это как всё, чего ты когда-либо хотел, но знал, что не заслуживаешь и никогда не будешь достоин. Это, черт возьми, как волшебство.

Я протягиваю телефон Эве.

— Если он скажет что-то, что тебе не понравится, я выброшу телефон в окно.

Она смотрит на меня секунду, пока я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к плите. Затем подносит телефон к уху.

— Больше не расстраивай его так, — резко произносит Эва. Она делает паузу, слушая. — Нет, потому что это расстраивает меня. — Еще пауза, затем вздох. — Да, он много ругается. Я в курсе.

Я осматриваю кухню в поисках чего-нибудь подходящего, что можно было бы сломать, но Эва кладет руку мне на предплечье и качает головой, эффективно предотвращая надвигающийся взрыв.

Она говорит Киллиану: — Откуда ты узнал, что Наз работает в «Метрикс»?

Ее лицо принимает виноватое выражение.

— Ох. Я этого не помню. — Она снова слушает, потом произносит: — Я этого тоже не помню. Ты часто допрашиваешь полумертвых людей ради информации?

Эва смотрит в потолок, словно прося помощи у высших сил.

— Киллиан. Мы это уже обсуждали. Мне это не понравилось.

Я нетерпеливо показываю ей жестом, чтобы она вернула мне телефон, но она поднимает палец, как я сделал это ей ранее, и я на собственном опыте убеждаюсь, насколько это раздражает.

Затем она начинает отвечать на серию вопросов – видимо, выстреливаемых со скоростью пулемета, потому что ее ответы следуют быстро.

— Нет. Да. Я не уверена. Может быть. Нет – нет! О, пожалуйста, спустись с небес на землю. Ты и вполовину не так интересен, как сам о себе думаешь.

— Хватит.

Я тянусь руками за телефоном.

— Отдавай.

Эва шепчет мне: — Секундочку, милый, — а затем возвращается к разговору с моим заклятым врагом, как будто я не бьюсь в конвульсиях от аневризмы в полуметре от нее.

— Ты хотел поговорить только о поцелуе или тебе нужно было сказать что-то важное?

Она смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.

— Конечно, я ему рассказала. У меня нет от него секретов.

Что бы Киллиан ни ответил, это заставляет ее снова посмотреть в потолок.

— Я жалею, что вообще тебе об этом рассказала.

Она слушает, отбиваясь от моих рук, пока я пытаюсь выхватить телефон, а затем едко произносит: — Знаешь, Киллиан, для того, кто гордится тем, что он такой хладнокровный, независимый убийца, которому никто и ничто не нужно, ты чертовски сильно интересуешься отношениями.

— Я покажу ему отношения, — громко заявляю я. — Отношения между моими пулями и его мозгом.

Эва закатывает глаза в ответ на слова Киллиана.

— Да, он снова угрожал твоей жизни, но разве можно его винить? Ты ужасно раздражающий человек.

Она протягивает мне телефон, разозленная.

— Держи. Я больше не могу с ним разговаривать.

Она возвращается на пол в гостиной и возобновляет растяжку.

Я не перестаю восхищаться гибкостью не только ее тела, но и ума. Ее таинственный, удивительный и порой непостижимый ум каким-то образом умудряется не сломаться под тяжестью воспоминаний и страхов, которые ему приходится нести, а